На истоптанной траве под ольхой они увидели темно-рыжие пятна. Переглянулись.

— Вначале билась, видать, сильно с испугу, — сказал Кораблин.

Он снова сел в седло, достал из сумки лассо. Светлая капроновая нить, остро блеснув на солнце, обвилась вокруг вздрогнувшей коровьей холки. Пастухи продезинфицировали пораненное вымя.

— Пускай нынче у нас попасется. Только поглядывай за ней, Николай, — сказал Василий Григорьевич. — Подальше держи от кустарников.

Больше до самого вечера у них никаких приключений не случилось. Но когда стадо гнали в обратный путь, на ферму, в синих предзакатных сумерках за излучиной реки увидели сиротливо горбившийся комбайн. Он стоял на краю ржаного клина, оттуда доносилось металлическое позвякивание.

— Коль! — крикнул Кораблин. — Гони сам помаленьку, а я гляну, что там.

В неширокой речушке, которую они переходили вброд, Василий Григорьевич дал Сократу напиться. На другом берегу вновь окликнул подпаска:

— Коль, слышь меня, передай завфермой, Колодочкиной Татьяне, — давно, мол, пора на одиннадцатом и девятнадцатом загонах клевера подсеивать. Понял? Ну, давай!

Сократ, несмотря на шпоры (тоже, видать, намаялся за день), не убыстрял шаг, легонько трусил к полю…

В комбайнере Кораблин признал Петра Бекасова — жилисто-крепкого, скуластого мужика средних лет.

— Чего стряслось?

— Тормоза. Вконец, гадство, измучился. Еле до вечера дотянул.

Кораблин спешился. Стреножил Сократа. Подошел к машине. Спросил, приглядевшись:

— Накладки тормозных лент меняешь?

— Ну.

— А где ж «техпомощь»?

— А при чем тут «техпомощь»? Она, что ли, на мои тормоза давила!

— Гордый, значит. Эта хорошо.

Помолчали.

— Когда ж ты один управишься?

— Когда-никогда, а к утру надо сделать. Такая задача.

— Дай-ка мне ключ, — сказал Василий Григорьевич.

Минут через сорок у них за спиной вырос долговязый косматый парень.

— Пришел? — не удивился Кораблин. — Как на ферме?

— Нормально.

— Отогнал первотелку Полынкиным?

— Отогнал.

— Колодочкина что?

— Помним, говорит. Завтра на девятнадцатом начнут подсеивать.

— Ладно… Бери вон отвертку. Придерживай, чтоб не вращался шестерик… Как у вас, Петро, по-научному называется шестерик этот?

— Солнечный, — отозвался Бекасов.

— Ишь как!

Стемнело. Включили переносную лампу. В теплом, но неясном небе высоко блекли редкие звезды. Луны не было. Ночь для работы стояла неудачная, темная.

В первом часу ночи Бекасов закрыл капот.

— Все, друзья, пошабашили! И так из-за меня третью смену доламываете. Чуть развиднеется, приду. Пока роса сойдет, кончу. Теперь уж осталось — раз плюнуть.

Посвежело. Остывающее поле точило хмельной аромат перестоявшего ржаного колоса. В недальнем заречном хуторе лениво и одиноко лаяла собака.

— Был у меня друг, Устинов Иван, — Кораблин несуетливо-властным движением открыл капот. — Летали мы с ним в одном экипаже. Однажды случилась у нас авария, сели, вроде бы ничего, поляна попалась ровная. Так что после ремонта можно бы и взлететь. Но случилась вот такая обида: крепко стукнуло Ивана в грудь. Очень крепко. Перебинтовал я его на земле, положил поудобнее в ложбинку, продержись, мол… А он ни в какую. «Тащи, — говорит, — к самолету, вместе работать будем». И работал. До конца, пока не исправили.

— Испытания делают людей сильнее, — сказал Бекасов.

— Верно. Но и другое тебе скажу. Настоящие авиаторы — люди особой прочности. Как Устинов Иван. На таких авиация держится. — Потом, после долгой паузы поправился: — И не только, понятно, авиация. Жизнь!

Они втроем еще долго в ту темную августовскую ночь работали под переносной лампой.

<p><strong>Улли КАЛЛАУКА</strong></p>

ДНЕВНИК ДЕСЯТИЛЕТНЕГО

3.5.1970

Наша площадка для игр находится рядом с большой пекарней, а к ней примыкает часть запущенного парка. В нем полным-полно вкуснющей малины.

Наискосок от пекарни стоит большой серый дом. Это Дом офицеров Советской Армии. Он, как и казармы, огорожен светло-зеленым забором. Раньше мы этим зданием не интересовались. А теперь вот обнаружили там новехонькую карусель. Ох, и карусель же!..

Мы осторожно крались вдоль забора ко входу, но вдруг в Доме офицеров что-то громко застучало, и мы бросились кто куда.

Мать обнаружила на моих брюках следы смолы. Я ничего толком не соображу: я же не играл у котлов со смолой, которые привезли на развилку шоссе дорожники! Вот другие штаны я точно смолой перепачкал, это да!.. Теперь я под домашним арестом. Нет, не понимаю я мать: разве в запачканных брюках играть нельзя?

11.5.1970