20 декабря. У Сони температура нормальная, ей, бедняжке, очень скучно лежать, а вставать не позволяют, кровь повторно не брали еще. Она ничего не ест, мать им оставляет на весь день картошин 12 вареных и какую-то бурду вместо супа. Петя съедает все, а Соня ничего, и мне нечего ей дать. Пока у меня были деньги, я их кормила, сейчас я села на мель. Мои переводы с итальянского для Геофизической лаборатории очень скудно оплачиваются, примерно 300 рублей за лист. Придется жить на пенсию – 210 рублей в месяц, которую я получаю с ноября, и из этого оплачивать квартиру – 100 рублей.

В Печорах я видела такой сон: еду я с детьми на телеге где-то в деревне, и вдруг телега въезжает в глубочайшую грязь, лошади по брюхо. Ей никак не вытащить нас. Мы долго и безуспешно бьемся, наконец я выхожу на берег этой лужи, что-то делаю и направляю телегу так, что она благополучно выезжает на сухую дорогу.

Осенью уже здесь вижу другой сон: я в лодке с какими-то людьми. Они сходят на берег, а лодка отделяется от земли, и ее подхватывает быстрое, бурное течение очень широкой реки. Весел нет, ну, думаю, буду управлять рулем. Руля нет. Я несусь со страшной быстротой и знаю, что должна разбиться. Я осторожно перехожу на корму, так что нос поднимается из воды, направляю лодку на низкий, пологий берег, за которым видна канава, и моя лодка на всем ходу перелетает через этот ров и останавливается на зеленой траве.

Оба сна одного значения.

Будут ли они в руку? Удастся ли мне направить свою лодку на сухой берег? Дай-то Бог. Так хочется спасти детей.

Третьего дня была у Анны Петровны. Она уже написала три главы новой книги «Мой творческий путь». Очень огорчена брошюркой Корнилова, популярной монографией[421]. Я вчера прочла ее и считаю, что это огорчение напрасно; в популярной статье другого ничего не скажешь. А.П. обижена на то, что Корнилов не показал ей рукопись до напечатания. Я же нахожу главной погрешностью то, что помещенная на обложке деревянная гравюра Остроумовой-Лебедевой – подножье Ростральной колонны – выдана за работу Моторина.

21 декабря.…Всякий человек да будет скор на слушание, медлен на слова, медлен на гнев, ибо гнев не творит правды Божией. Послание ап. Якова. Гл. 1, 19 – 20[422].

24 декабря. Я очень люблю Маргариту Константиновну Грюнвальд. Очень ценю ее благородство, чистоту души, незлобивость. Она-то уж не предаст ни за что. Как она любит молодежь! Я была сегодня у нее, мы много говорили; я передала ей мнение Елены Ивановны, что с каждым новым приемом студентов она замечает все более сужающийся кругозор.

«Это неверно, – сказала М.К., – в каждой из моих групп есть по одному выдающемуся студенту. А может ли быть больше, много ли вообще выдающихся людей?»

Скольким людям она помогала в своей жизни, как доброжелательна и незлобива.

30 декабря. 28-го была в церкви, служила панихиду, долго не уходила и плакала, плакала.

Уже 18 лет моего сиротства, и я и теперь не могу вспоминать тот вечер, я внутренно зажмуриваюсь, чтобы не видеть перед глазами ту страшную минуту. Аленушка, ты бы меня не бросила, ты бы поддерживала меня, деточка моя родная. Какое одиночество, какое безвоздушное пространство окружает человека. Во время блокады я могла кричать: soeur Anne, soeur Anne, ne vois tu rien venir! Теперь некого звать, незачем звать, все потонуло в сером быту, тупом, тусклом; как вырваться из этого ила, этой тины; Аленушка, помоги мне, чистая моя девочка.

Господи, помоги. Дай мне силы, дай мне твердость.

1951

1 января. Перевалили во вторую половину века! Очень интересно, как будут нас называть наши потомки, к каким годам отнесут и как они к нам отнесутся. Говорил же Лермонтов о своем поколении, что оно не оставит «ни мысли плодовитой, ни гением начатого труда»[423]. Он недооценивал; сейчас, кажется, мои современники себя переоценивают, говоря, например, о великом расцвете искусства и литературы. Может быть, сейчас накапливается потенция?

Что даст нам этот год? Что меня ждет? Что мне придумать, чтобы выплыть? Мне сказали по секрету, что кое-кто подает заявки в Гослитиздат, предлагая то или иное произведение для перевода. Советовали тоже что-нибудь придумать. Я позвонила А.А. Смирнову, хотела посоветоваться, просила указать – в каком направлении искать. «Ничего не могу сказать, – отвечал А.А., – я много раз принимал участие в составлении плана издательства, все мои предложения отвергались; чем они руководствуются, мне непонятно, поэтому никакого совета дать вам не могу».

Он невероятный трус. А вдруг узнают, что он мне посоветовал, и отвергнут? А мне в голову ничего не приходит, я слишком мало знаю литературу XIX века, а ХХ под подозрением. Из Публичной библиотеки изъято все, кроме классиков[424].