Читаем Дневник. Том 2 полностью

Анна Петровна уверяет, что я первая подала ей мысль об издании альбома ее гравюр Петербурга к 1953 году, 250-летию города, что будто бы это моя инициатива! А я не помню[429].

14 января. Старый Новый год. Папины, Васины именины. В детстве в этот день всегда была елка.

В Вильне весь день визитеры, шоколад, от Лели фонтан с petits four’ами[430] от Минкевича. Сегодня оттепель, все течет, грязь. Была у Александры Васильевны Щекатихиной, было очень приятно. Она показывала много работ Билибина, рисунки, акварельные пейзажи, театральные эскизы и иллюстрации к былинам, которые он делал до самой смерти. Последние замечательны и по композиции, и по краскам. Они оставляют далеко позади все предыдущие кнебелевские. Самая последняя осталась в карандаше и сверху, когда Александра Васильевна сняла приколотую кальку, то под калькой был нарисован крест †. Он уже был без сил, засыпал над рисунком, но когда Александра Васильевна уговаривала его отдохнуть, оставить рисунок, Иван Яковлевич ей отвечал: «Оставь, я делаю себе надгробный памятник». Пейзажи очень интересны и красивы, но суховаты.

Меня ожидал некий сюрприз. Как-то на днях я слышала, как Наташа говорила, и притом очень долго, с Славчиком Потоцким по телефону по-французски. Зная, что на это смотрят более чем косо и что Славчика обвиняют в космополитизме, я позвонила Александре Васильевне и просила предупредить об этом сына. Сегодня я сказала об этом ему самому. Он засмеялся: «Мне разрешено говорить по-французски и Наташе тоже. Она состоит в той же военной организации, что и я, все, знающие языки, взяты на учет!!!?? Как наивно».

Здорово! У меня даже мороз по коже пошел.

Куда податься?

Там была художница, жена скульптора Эллонена. В 35-м году она была в командировке за границей, в Париже, Италии, какое было счастье вспомнить святые места, мозаики Санта-Прасседе[431], форум, вилла Madama[432]… Как мне глубоко жаль молодежь, которая лишена путешествий за границу.

Теперь мне многое понятно в поведении Наташи. Очевидно, все эти ужины с приезжающими из Москвы актерами, киношниками, мхатовской молодежью – все это входит в ее служебные обязанности. Да-с!

18 января. ‹…›[433]

31 января. Третьего дня я была в Союзе композиторов; пригласил меня Богданов-Березовский послушать его сочинения и романсы Животова. Богданов-Березовский – бледный композитор, у Животова есть хорошие романсы, прекрасно исполненные Шапошниковым. Встречаю там Ашкенази, говорит, что на днях едет в Москву. «Передайте привет…» – «Кому?» – «Шапорину…» – «Я с ним больше не знаком, не здороваюсь. Это скверный человек, невоспитанный, эгоист».

Вот тебе и раз, была прежде страшная дружба. Оказывается, что на слова Ашкенази, что он остановился у Чулаки, Юрий Александрович громко фыркнул. (Чулаки отбил у Ашкенази жену, и та живет с ним в Москве, забрав и сына.) Les petits mordаnts[434]. Этого А.И. не может простить. Я спросила, права ли Софья Васильевна Шостакович, обвиняя Шапорина в травле Д.Д.? «Конечно права. Шапорин написал статью в “Правду”, в которой критиковал 8-ю симфонию Шостаковича. Из “Правды” звонят Шостаковичу и говорят: “Хороши же у вас товарищи, вот Шапорин изругал вашу симфонию. Но мы, конечно, эту статью не поместим”»[435].

Нравы! Это было, очевидно, до постановления Жданова, когда Д.Д. был на вершине славы, а затем та же «Правда» ругала его и остальных как могла.

Критиковать человека в фаворе, «в случа́е» нельзя. Не может быть ни критики, ни полемики. Мне, например, не нравятся ни 7-я, ни 8-я симфонии, а от 9-й я пришла в восторг.

Один заказчик, один работодатель, один меценат на всю страну, и притом всякое уклонение от принятого в данный момент шаблона считается контрреволюцией. Танеев терпеть не мог левой музыки, «какая-то Равель» было его ругательным словом, а его учениками были Скрябин и Рахманинов, каждый имел свое место под солнцем.

Если бы в первые годы революции кто-нибудь вспомнил о передвижниках, его бы обвинили в кулацком обскурантизме, а теперь передвижники идеал, к которому все художники должны стремиться, не глядя ни направо, ни налево.

Вспоминаю концерт Обухова в Малом зале консерватории, кажется, в 1916 году[436]. Первой не выдержала Наталья Николаевна Римская-Корсакова и, прикрывая рот носовым платком, быстро вышла из зала. Поднялся дикий скандал, шум. Сзади нее сидел Михаил Николаевич Римский-Корсаков, засунув два пальца в рот, он оглушительно свистел. Н.И. Кульбин вскочил и бешено аплодировал, часть зала вторила ему. Я закрыла лицо обеими руками и так и сидела.