Читаем Дневник. Том 2 полностью

15 июня. В конце мая я была у Никиты и Мити, чтобы познакомиться с младшим поколением. Младшие девчонки Никиты провели почти всю зиму с няней на даче в Комарове. Прелестные дети, а маленькая Таня 4 лет уже читает. Огромные карие, почти черные глаза, а Шурочка блондинка. Сама Наташа очень похорошела, посвежела, вообще очаровательна. Очень хорошеет Катя.

Митин Алеша, ему в августе будет 4, продекламировал массу стихов, даже «У лукоморья»[711], очевидно, прекрасная память. Наташа мне нравится. Она умна, серьезна. Очень увлечена своим предметом – индологией. Она рассказала, что когда индийская парламентская делегация уезжала из Ленинграда, ей захотелось посмотреть на них и она поехала на вокзал. На перроне им сказал прощальную речь наш «отец города» Смирнов, говорил умно и хорошо о дружбе, о мире. Индус ответил: «Страна наша не обладает военным могуществом, но наш народ имеет высокую моральную культуру». – «Это тоже оружие», – умно сказал Смирнов. А подвыпивший Черкасов махал шляпой и кричал: «Бомбей, Калькутта и вообще!» – «Я пришла в бешенство, – говорит Наташа, – и готова была тут же его придушить».

18 июня. ‹…›[712].

24 июня. Одно из последних bon mot[713].

Кто ездит от 7 часов до 9 утра, вися на подножках трамвая, на колбасе, цепляясь за буфера? Хозяева страны. А кто ездит от 11 утра до часу дня в «ЗИМах» и «ЗИСах»?[714] Слуги народа.

Язвительно.

Хожу и вглядываюсь в лица этих хозяев страны. Ни одного свежего лица, даже у молодежи. Все торопятся. Это не подобранная и веселая быстрота движений французов конца 20-х годов, а беспокойная торопливость перегруженных заботами и полуголодных людей. Даже 18 – 20-летние девушки бегут, насупив брови, между бровей залегли продольные складки, которые скоро превратятся в морщины. Редко-редко увидишь свежее лицо. Мешки под глазами, синяки, желтые или серые лица. Невеселое впечатление.

По случаю приезда Неру была запрещена продажа водки. На заводе «Скороход»[715], где его ждали, были выданы всем новые сатиновые спецовки, женщинам белые косыночки на голову и новые кожаные спортивки. Les on dit: на фабрике им. Микояна[716] всюду поставили цветы, а в столовой пальмы. В Петергофе за одну ночь высадили массу цветов и т. д. Одним словом, все те же потемкинские деревни[717]. Все равно, убогости никаким фиговым листом не прикроешь. А как мы воевали – всем известно. ‹…›[718]

4 июля. От вынужденной ли неподвижности или чего другого я чувствую сильную слабость, t° часто ниже 36. Питаюсь я хорошо, отчего же такая расслабленность? Я не могу взяться за работу, перевод лежит без движения. Я глубоко себе противна, а как взять себя в руки, не знаю.

Еще хорошо, что в окно я вижу только верхушку яблони, увешанную яблоками, подальше, вероятно, столетнюю высокую ракиту с узкими длинными листочками, напоминающими японские гравюры.

И небо. А по утрам восход солнца.

Все эти немощи – это старость. До сих пор я ее не замечала. Теперь она передо мной лицом к лицу. Это страшно. Гораздо страшней, чем видеть смерть лицом к лицу.

Je suis payé pour le savoir[719]. Знаю по собственному опыту.

5 июля. <Печоры>. Александра Семеновна, наша хозяйка, ужасается, что нигде ничего нет. Ее племянница пишет им из Гапсаля, что в магазинах хоть шаром покати. А Гапсаль был богатейшим курортом во время самостоятельности Эстонии. Туда приезжало много туристов из-за границы, в особенности его любили шведы.

«Вот при Маленкове все было, и мука, и сахар, и мясо, – говорит она, – а при новом царе все пропало, он одних военных кормит, им всё везут».

Маленков снискал себе большую популярность, и мне кажется, что он да Молотов единственные интеллигентные люди в партийном центре. А Булганин, – кто его знает, откуда он выплыл и куда плывет?

Незадолго перед отъездом я была у Натальи Ивановны Животовой, и она мне рассказала страшную историю гибели молодой балерины Лидочки Ивановой в 20-х годах. Наталья Ивановна была дружна с ее отцом, Александром Александровичем Ивановым, от которого все это и узнала. Лидочка Иванова была очень талантлива, ее слава все росла, и она явилась соперницей очаровательной Спесивцевой.

В Спесивцеву были влюблены Зиновьев, вершитель судеб Петрограда, и старый Волынский. Спесивцева предпочла Зиновьева. Сошлась с ним, чем вызвала гнев и месть со стороны А. Волынского. Месть выразилась в большой хвалебной статье о восходящей звезде Ивановой.

Спесивцева рвала и метала и потребовала от Зиновьева, чтобы он убрал Иванову, угрожая разрывом.

Комендант Мариинского театра передал Лидочке Ивановой приглашение на концерт в Кронштадт, обещав ее сопровождать.

Поехали на катере: комендант, моряк, служащий театра и Иванова. Катер столкнулся с пароходом, Иванова и моряк утонули, остальные спаслись. Такова была официальная версия.

Капитана парохода судили. Суд состоялся при закрытых дверях, но отец, А.А. Иванов, проник туда.