Читаем Дневник. Том 2 полностью

Исполнялись отрывки одной из месс хором Капеллы с органом, скрипкой и роялем, а во втором отделении органная фантазия и фуга, прелюды и трехчастный концерт для органа. Чудесные вещи и хороший молодой органист Шахин. Я была очень утомлена перед концертом, но эта музыка привела меня в норму.

Зал был полон, и ни одного знакомого лица. Полное отсутствие евреев. Перед концертом был доклад о Бахе Друскина – сплошная фальсификация, принимаемая на веру наивною и малообразованною молодежью.

Говоря о фрагментах мессы, он по-своему переводил названия: хор начинается с incarnatus – это печальная музыка, следующий отрывок crucificatus – распятие, самый драматический момент евангельской легенды. За этим следует фрагмент жизнерадостной светлой музыки, называемой resurexit. Как-то очень смехотворно он перевел passion.

Фальсификация планомерна и упорна. Я писала о прекрасных переводах Victor Hugo. Они прекрасны, но Бог, который всегда близок к V. Hugo, его нет совсем в переводах, Бог изъят. Христос допускается.

7 декабря. Вчера я опять была у Анны Петровны и писала под ее диктовку биографию Зинаиды Серебряковой. А.П. лежала в постели, т. к. 29 ноября очень устала, целый день у нее были гости, и 30-го она слегла и пролежала всю неделю.

К сожалению, она не все записывала в свой дневник, многие очень интересные черты из жизни художников остались не зафиксированы. Вот такой факт: Серебрякова жила с четырьмя детьми в небольшом имении своего покойного отца, Нескучном, Курской губернии[599]. В начале революции ее выселили. Дали телегу, куда она погрузила ребятишек и кое-что из вещей, и переехала в Харьков. Муж ее был инженер. Они наняли квартиру, устроились. Муж заболел сыпняком и умер. Только что он умер, как появился Рыбаков (Иосиф Израилевич), взял на себя все хлопоты по похоронам, похоронил мужа Зинаиды Евгеньевны и увез от нее большую папку ее работ, обещав за это содержать ее с детьми и всячески помогать. Она переехала в Петроград. Помощь Рыбакова была очень скудная, ей приходилось выпрашивать у него эту помощь. В общем, он ее ограбил, нагрянув к ней в момент полной растерянности и большого горя. Серебрякова сама со слезами рассказывала об этом Анне Петровне. Рыбакову надоело расплачиваться за картины, и он уговорил З.Е. уехать за границу, обещая помощь живущих в Париже своих богатых родственников (очевидно, он имел в виду Гальперна, брата Лидии Яковлевны Рыбаковой, женатого на Саломее Андрониковой).

Вечером ко мне пришла Александра Васильевна Щекатихина с каким-то коллекционером Загорским, собирающим советский фарфор. Боюсь, как бы он ее не околпачил, ее так легко провести и надуть.

На днях до этого она мне звонит: «У меня сейчас были Monsieur (этот самый Загорский) и Madame на своей машине, они поклонники моего фарфора, хотят много у меня купить, но я говорю, что до выставки я продавать не хочу. Но все-таки они купили одну, еще парижскую, тарелку». – «Сколько же они вам заплатили?» – спрашиваю. «Кажется, двадцать пять рублей». – «Да что вы, Александра Васильевна, ведь за двадцать пять рублей вы чашки приличной в магазине не купите, так нельзя». – «А впрочем, я не знаю. Пойду посмотрю, сколько они денег оставили». Довольно долго она не возвращалась к телефону, очевидно, пересчитывала. «Ну, сколько же?» – «Сто пятьдесят». Бедняга не разбирается в деньгах, ей бы надо все время иметь около себя порядочного и честного человека. А сын – une loque.

Попозже пришла А.А. Ахматова, недавно приехавшая из Москвы. И коллекционер и Щекатихина ушли.

Она долго сидела, много рассказывала, беседовали. Она ушла около 12. Умер в ссылке Н.Н. Пунин, еще в августе. Возможно ли хлопотать о возвращении, о снятии судимости, неизвестно. Кто-то из ее знакомых стал хлопотать о том, чтобы мать могла приехать к ним из Нижнего, где жила после лагеря, т. к. она была стара. Высшие инстанции ответили, чтобы они обратились в МВД, а там, оказывается, не получено никаких инструкций.

Я ей говорю: «Ягóда оказался вредителем, Ежов также, а Берия уже обер-вредитель, изменник и т. д. Казалось бы, что простая логика требует пересмотра деятельности этих негодяев и возвращения миллионов невинных, сосланных ими. «Как на это посмотреть, – ответила Анна Андреевна. – Можно ведь и так поставить вопрос: Берия был предатель, и может быть, он смягчал судьбы своих приверженцев и давал десять лет, когда люди были достойны расстрела».

В 1938 году судили ее сына, Л.Н. Гумилева, и дали ему 10 лет ссылки. Анна Андреевна подала кассацию. Военный прокурор пересмотрел дело и нашел, что наказание слишком мягко. В то время следующей мерой наказания был расстрел. Целый месяц А.А. с ужасом в сердце ждала решения. Произошла какая-то смена властей, прокурор не то был снят, не то расстрелян, и Гумилев получил 5 лет. Случайность.