Читаем Дневник. Том 2 полностью

Никогда со мной ничего подобного не случалось. Надо сказать, что этот перевод читала Клара Ильинична Варшавская и одобрила его. Я принялась за работу. Условия работы прошлой зимой и весной были ужасные. Наташа отсутствовала и все хозяйство взвалила на меня и, как свинья под дубом, подточила тот самый дуб, помощь которого была детям так нужна. Я переработала перевод совсем. Прежде чем сдавать, показала Лозинскому. Пока я рылась в энциклопедическом словаре, М.Л. просмотрел 4 страницы, сделал мне кое-какие указания и сказал, что в общем «крепкий русский язык».

Сдаю. Через несколько дней Брандис звонит, говорит, что гораздо лучше, через несколько дней мы встретимся и поговорим… А на другой день утром меня вызывает главный редактор Татьяна Владимировна Буданова (она такая же Буданова, как Михаил Соломонович – Трескунов). Приезжаю, там нахожу Брандиса, он показывает мне те же четыре страницы, мелко исписанные над моими строчками карандашом, говорит, что редактировать мой перевод – это значит написать все заново, и расторгают со мной договор.

Спорить я не стала. И напрасно. Они брали меня «на арапа». Придя домой, я посмотрела его редактуру. Многое было даже безграмотно. Например, вместо «деревня была ближе к вулкану» Брандис пишет: приближенней! Одним словом – Бердичев.

Мы с Соней поехали к Толстым в Кавголово[583], и я захватила с собой эти проредактированные 4 страницы, чтобы показать Лозинскому. М.Л. попросил меня оставить ему и через неделю прислал разбор на 12 листах, не оставив камня на камне от всей этой белиберды. У меня в мае и июне были такие нестерпимые боли в затылке, что я боялась кровоизлияния в мозг.

Как выяснилось, мне надо было сразу же обратиться в охрану авторских прав, за июль (льготный месяц) перевести неоконченные 3 главы (которые я не успела перевести из-за мучительного домашнего положения) и подать в суд. Ничего этого я не сделала и не могла сделать, так как была совсем больна.

А из Москвы писали, что сестра чуть не при смерти, и торопили мой приезд.

Второй раз меня съедают иудеи. 1) Шапиро, 2) Брандис с Будановой. Съели меня, как устрицу.

11 октября. Спускаясь вчера по лестнице от Софьи Исаковны Дымшиц (Толстой), я подумала: вот подлинно израильтянин, в котором нет лукавства, как сказал Иисус Христос о Нафанаиле[584].

Лукавства в ней никогда не было и корыстолюбия также. Она разошлась с Толстым из-за собственного легкомыслия, она признает это сама, не взяв от него ничего. Вчера она мне рассказала, что А.Н., женившись на Наталье Васильевне, пришел к ней и сказал, что тетя Маша (Тургенева) подарила ему свое небольшое имение на Волыни, но он хочет передать его Марианне. Софья Исааковна была этим страшно оскорблена: «Ты, следовательно, отказываешься от отцовства; я думала, что если ты отец Марианны, то пока у тебя будут деньги, будут и у твоей дочери, не будет у тебя, не будет и у нее. Ты будешь о ней заботиться. Зачем же ей имение? Или ты отказываешься от своего отцовства?» И она вышла из комнаты, а А.Н. заплакал. Не всякая бы так поступила.

18 октября. Теперь я узнала, что перевод был передан Доре Лившиц и Тетеревниковой. Лившиц я считаю лучшей переводчицей в Ленинграде. Взяток ей давать было незачем. Я объясняю поведение Брандиса таким образом: он плохо знает русский язык, я заметила, что русские обороты речи его пугают. Например, слова «почудилось», «на мой взгляд», «будь уж светло» он подчеркивает как недопустимые. Он решил, не будучи уверен ни в себе, ни во мне, обратиться к Доре, которую и редактировать не надо! Если бы у меня все было готово – ну что тут уж говорить!

Такова была весна, а лето принесло мне тоже только огорчения и разочарования. 4 июля была премьера «Декабристов» в Мариинском театре, прошла блестяще, артист Алексеев создал благородный, романтичный, незабываемый образ Рылеева. Юрий был очень доволен, его вызывали без конца. 8-го мы с Соней уехали в Москву. Сестре было уже лучше, она стала быстро поправляться, но, увы, я ее больше не узнавала, ее словно подменили. Это было мне очень, очень больно. Я так боялась за ее жизнь, ехала с таким беспокойством и встретила полную холодность и равнодушие. Это уже старческий маразм. Сонечку Вася отвез на дачу, которую взял для Любочки. Она жила на Шереметьевской[585] с бабушкой, Васиной тещей. Но та, как женщина простая, деревенская, считала, что Соня должна стать нянькой при Любочке и девочкой на побегушках. Мало того, она Соню почти не кормила, оставляя все вкусное для Любы, хотя я все время возила им продукты и снабжала деньгами. Выяснилось это в один прекрасный день, когда я приехала навестить их. Я Соню увезла. Всего она там пробыла 3 недели. Соседи по даче были глубоко возмущены отношением к Соне и уже давно перестали разговаривать с Евдокией Михайловной. Дочери она, по-видимому, боялась и при ней становилась неузнаваема.