Читаем Дневник. Том 1 полностью

13 марта. Морозы держатся не ослабевая. Сегодня градусов 25. С питанием опять перебои. В магазинах ничего нет, в столовых нет подвоза крупы. Сегодня у нас только мучной суп. На этой декаде можно было использовать только 250 гр. мяса, пять котлет, которые я уже съела. И голодна. Хлеб съела с утра, его мне явно не хватает. Вчера дежурила весь день, сегодня иду в ночь. Уверяют или распространяют слухи, что на базах масса продуктов, но нет возможности развезти по магазинам, нет транспорта. Nonsens[949].

Говорят также, что медицинский персонал будут кормить, так как среди него столько умирают и столько болеют, что работать некому. Не верю, слишком давно уж об этом говорят. Врачи, вероятно, устроятся, а об нас, сестрах, забудут.

Сверху, по-видимому, решили сделать вид, что все благополучно, а ослабевшие дистрофики – контрреволюционеры. Была статья в «Ленинградской правде» «Холодная душа» – это умирающий дистрофик, апатичный ко всему, не реагирующий на митинговые речи, и есть «холодная душа»[950].

Быть может, на быдло, находящееся в «парадоксальной фазе» (по Павлову), такое освещение положения и произведет надлежащее впечатление. Но, увы, «холодная душа» скоро превратится в холодный труп, ей не до газет.

На улицах сейчас почти не видно везомых покойников. Говорят, мертвецов велено вывозить только ночью.

Конец февраля, последняя декада, в честь дня Красной армии была эпохой prosperity[951], и обыватель воспрял духом, надеясь на подвоз. Дали полкило добавочной крупы, 150 (!) гр. сушеных кореньев (я получила сушеную картошку и капусту – последняя очень вкусна). Давали по 450 гр. мяса в декаду. А сейчас голодаем, это тяжело. Я сегодня, надев черный солдатский халат, который ношу на дежурстве, посмотрелась в зеркало. Совсем Плюшкин на карикатуре[952].

15 марта. Сегодня осталась без обеда. Столовая закрыта за отсутствием дров, а служащие убирают снег на улицах.

Сварила остатки хлеба с укропом, сделала панаду[953]. Мне этого мало. Взяла материю на блузку, которую когда-то купила у Аннушки по 35 рублей метр, всего у меня 2 м. 30 см., пошла на Мальцевский рынок, променяла на 300 гр. хлеба.

5 апреля. Светлое Христово воскресенье! Славно мы его встретили и разговелись. В седьмом часу вечера 4-го начался налет. Громыхали и ревели зенитки. Раздавались разрывы. Отвела бабушку в ванную, там не так слышно и немного спокойнее. Нервы больше не могут выносить этого ужаса, беспомощного ожидания гибели. Податься некуда. Бомбоубежище не функционирует, его залило водой, все замерзло, наполнено льдом. С часу ночи начался второй налет. Пошла одна в ванную – Вера и бабушка просили их не будить. Сидела там в шубе, там очень холодно, до 3 часов, когда все стихло. Если бы я могла не просыпаться от гула орудий, было бы счастье. А лежать под грохот невозможно. Лучше быть одетой.

Хотела утром пойти в церковь, заутреня должна была быть в 6 утра[954]. Вера ушла за хлебом с ключом и вернулась только в 9, простояла в очереди за сахарным песком, в результате чего я не попала к заутрене и получила вместо 300 гр. – 225! «Употребил-с», – как говорил один из слуг в рассказе Гончарова[955]. Пошла к поздней обедне. Она не состоялась по усталости и болезни священника. Он только «освящал куличи». Это было трогательно. Шли женщины с ломтиками черного хлеба и свечами, батюшка кропил их святой водой. Я приложилась к Спасителю, отошла в сторону и расплакалась. Я почувствовала такую безмерную измученность, слабость, обиду ото всего, хотелось плакать, выплакать перед Ним свое одиночество, невыносимость нашей жизни. Слезы меня немного успокоили и лик Спасителя. Господи, Господи, помоги мне, помоги всем нам, несчастным людишкам. Сегодня уже были три тревоги. Что будет дальше?

Голод усиливается, у меня, по крайней мере. Хлеба моих полкило хватает только на утро. В столовой уменьшили порции, суп стал совсем жидким, водой с легким воспоминанием о горохе или лапше. Выдержу ли? Боюсь, что нет. Самое ужасное – думать, что свезут тело в общий морг, без отпевания, без креста. Господи Боже мой, дай мне умереть по-человечески. А когда-то я мечтала о смерти в Италии, где земля мне казалась легче! Быть похороненной с Аленушкой, моей родной, любимой. Надо выдержать, дорогая. Надо укрепить нервы. Пойду в Комитет[956], буду проситься на стационар дней на десять. У нас больница сейчас переполнена раненными артиллерийским обстрелом. Человек двадцать из Ржевки[957]. Снаряд попал в поезд с боеприпасами, и произошел взрыв такой силы, что в нашем районе открылись все форточки, двери. Это произошло 29 марта в 6 утра. Я дежурила ночью и только что собралась пойти за хлебом, как вдруг что-то словно посыпалось на крышу. А со стороны улицы в палате разбилось внутреннее стекло.