Читаем Дневник. Том 1 полностью

На днях я встретила Сашу Смирнова, т. е. А.А., – я его по привычке молодых лет мысленно зову по-прежнему. «Улетаете?» – спрашиваю. «Знаете ли, дорогой друг, не хочу, ни при каких условиях. Но Оля в последнее время сильно настаивает на отъезде, боится голода. Я же считаю, что если я не перенесу голода, то здесь я умру у себя, на своей постели. А там тот же голод, но я буду ютиться неизвестно где. И как добраться? Мы имеем право взять по пуду вещей. Мы долетаем до Хвойной, если нас не подстрелят, очередь в открытые грузовики, никто нам не помогает. Доезжаем до станции железной дороги, и начинается бой, чтобы попасть в вагон. Настоящий бой. Надо своим пудовым чемоданом прокладывать себе дорогу, другой рукой цепляться… но мы с Олей совершенно неспособны к физическим упражнениям и тут же бросаем или теряем свои чемоданы, лишь бы влезть в вагон. А дальше что? Весной буду ходить в шубе, здесь потеряю тоже все». Их знакомый военный приехал с Ладоги[894], насмотревшись на пешую эвакуацию. Люди замерзали. Матери теряли детей, возвращались и находили их мертвыми. Толпы бросались на проезжающие машины, хватались за колеса, бросались под автомобили, которые ехали, катились дальше с окровавленными колесами. «Это тоже одно из преступлений», – добавил А.А.

Опять на днях вышла в 8 часов утра в очередь (люди становятся с четырех), и опять то же впечатление не реальной жизни, а китайских теней. Много-много ног идут, спешат во все стороны. Люди видны на фоне снега и сугробов только до пояса, верх теряется на фоне домов. Полная тишина, только скрип мерзлого снега под ногами. Натыкаюсь на молодую женщину, упавшую на дороге, помогаю встать. Никто не останавливается, трусит мимо нее. На ней ватник, платок на голове. Просит помочь ей взвалить на плечи мешок с дровами. Берусь за него – не поднять, такая тяжесть. Немудрено, что она свалилась. Мы обе просим проходящих мужчин помочь (un coup d’épaule[895]) – проходят пролетарии, не обращая внимания. Интеллигентный господин, шедший с дамой, подошел и со мной вместе взвалил дрова ей на плечи.

Днем в тот же день я возвращалась из столовой в третьем часу дня, шла около дома Красной армии. Вдруг раздался страшный детский крик, рев, голоса: держите его, держите его. На другой стороне Литейной вижу бегущего мужчину, его окружают со всех сторон, другой мужчина его хватает, он сразу же вынимает из кармана бумажки, хлеб. Девочка выходила из булочной, прилично одетый, рабочего вида мужчина выхватил у нее карточки и хлеб и пустился бежать. Это среди бела дня на многолюдной улице. Его повели в милицию. А вчера такая картина. В одну столовую на Литейной стоит на улице очередь. Три ступеньки ведут к двери. На них стоят несколько женщин с кастрюлями. По этим же ступенькам на коленях карабкается мужчина, почти старик, хватает одну из женщин за ноги и тащит с крыльца. Она с отчаянным криком падает на него; ее соседки стараются ее поднять и поливают руганью мужчину: вот мы тебя в милицию отведем, он каждый день скандалит. Он подымается, и начинается общая ругань. Я ухожу.

И все время везут и везут покойников в белых домодельных гробах.

Гаршин говорит, что смертность страшная. У Елены Ивановны в Лесотехнической академии[896] за четыре дня умерло четыре сотрудника. Один доцент пришел, почувствовал себя плохо и умер, другой доцент умер по дороге, умерла канцелярская служащая и еще преподаватель. Бедная Lily ходит в Лесной[897] и обратно пешком со 125 гр. хлеба. На лице отеки. Страшно. Все время шли слухи об увеличении выдачи хлеба, о подвозе муки, продуктов. Все эти слухи шли из военных кругов. Все передававшие их начинали рассказ: «Один военный из комсостава сам видел и говорит…» Мне кажется, что эти слухи пущены нарочно, официально для успокоения умов. Для успокоения же были увеличены и нормы на крупу, мясо, масло и сахар, в особенности рабочим. Ничего этого не оказалось. Масла я так за десять дней и не получила, пришлось взять сегодня сыра, никаких круп не было или было минимально, а питание в столовых резко ухудшилось. Вчера я была в Северном ресторане[898]. Суп – вода, политая хлопковым ужасающим маслом, в ней штучек восемь лапши, на второе две лепешки из дуранды[899], политые ложкой киселя. Это нечто вроде сухой земли.

В столовой на Симеоновской сегодня кислые щи с тремя капустинками и каша, две столовых ложки каши не то из ржи, не то из пшеницы коричневого цвета.