Читаем Дневник. Том 1 полностью

мимолетном увлечении мы представляем себе последствия, за

губленные деньги, здоровье, свободу. В стакане вина нам ви

дится завтрашняя головная боль. И так во всем... Причем это

отнюдь не мешает нам подраться на дуэли, вступить в связь с

женщиной, выпить стакан вина.

Такое ли уж это несчастье? Нет, если отравлено удоволь

ствие настоящей минуты, зато будущее нас никогда не сму

щает, и мы готовы все и всегда исчерпать до дна, вполне обду

манно, с собранными силами и неизменным терпением в случае

неудачи.

Нет ничего более пленительного, более редко встречающе

гося и более изысканного, чем французское остроумие у иност

ранца; оно обаятельно, как акцент креолки, болтающей по-фран

цузски. Галиани, принц де Линь, Генрих Гейне — вот самые

изящные умы Франции. < . . . >

Каждое возвышенное произведение подозрительно: в нем

роются, в нем шарят, как в чемодане на таможне. Скажите что-

нибудь вольное в философской книге — и книгу конфискуют.

Меж тем к низкосортной, пошлой стряпне относятся благо

душно и терпимо. Гнуснейшим двусмысленностям в водевилях

и фарсах — свободный путь, никаких возражений театральных

цензоров. Альфонсина смело может сказануть в театральном

ревю: «Вы мне щекочете Мадженту» * — но напишите, например,

«Госпожу Бовари», — и вы узнаете, что в Париже имеется суд.

226

25 декабря.

Только что пообедал у моего дядюшки; развеселился ста

рик, сияет, прочитав брошюру против папы *. В буржуа всегда

сказывается старая вольтерьянская кровь, даже если у этого

буржуа отец умер на эшафоте, — своего рода личная ненависть

к папству. Простофили не понимают, что дело не в самом папе,

что папство — основа основ старого режима, санкция социаль

ного строя, собственности, своего рода островок власти, которую

Революция уже готова растерзать. Старая порода во Фран

ции — порода узколобых чиновников, либеральных ротозеев.

Оппозиция со стороны богатого буржуа, подписчика «Консти-

тюсьоннель», парламентария или лавочника, быть может, и

составляет главный элемент распада Франции, и мой дядюшка

в этом отношении типичен.

Вчера он вопил: «Да здравствует реформа!», посылал в

«Насьональ» секретные заметки о финансах Июльского пра

вительства, чем по мере сил участвовал в Революции 48-го года,

разорившей всех домовладельцев как таковых, снизившей

арендную плату, а ведь он — владелец дома на улице Сент-

Антуан! Но зато по крайней мере свалили Гизо!.. Сегодня он

громит папу и, не жалея рук, аплодирует угрозе революции, не

останавливаясь даже перед социальным хаосом, перед подо

ходным налогом, налогом на богатых, введенным 15 мая 1848

года из-за второго польского похода, декретированного Барбе-

сом, не останавливаясь перед войной в Италии... А сегодня

утром он был у обедни!.. Вот каков буржуа! < . . . >

15*

ГОД 1 8 6 0

1 января.

Тысяча двести наград армии, ни одной — литературе, нау-

кам. Великолепное достижение нашего прогресса, нашей циви

лизации, современного состояния общества. Грубая сила у нас —

все, она всем завладевает.

7 января.

Вечер заключения брачного контракта Эдуарда * и дочери

одного адвоката. Все время наблюдал присутствующих. Дипло

матическая молодежь со своими особыми манерами: ходит на

носках, приподняв плечи, ссутулившись, отставив локти;

смеются каждой фразе, своей или чужой, голова свешена.

Затем государственные советники, старые адвокаты — сло

вом, буржуа. Вся внешность этих людей свидетельствует о бур

жуазном богатстве, богатстве не великой давности, сколочен

ном за одно поколение крупными хищениями в армии, в гене

ральном казначействе, заманиванием клиентов в контору, бары

шами от торговых и биржевых сделок, всякого рода грязью и

низостью: в подавляющем большинстве — широкая, как у ско

тоторговцев, грудь, озабоченные, порою комичные лица дере

венских ростовщиков, бычья шея, массивные широкие плечи,

короткие руки, большой живот. О! По заслугам был им дарован

Домье!

Какие портреты этой породы, какое мщение! Не упустить

эти внешние признаки в нашей «Буржуазии».

Четверг, 12 января.

Мы дома, у себя в столовой, и эта красивая репсовая ко

робка, с задрапированными стенами и потолком, вся увешан

ная рисунками с голубым грифом, куда мы теперь торжест-

228

венно водрузили и «Королевский смотр» Моро, весело освещена

искрящимися и мягкими огнями люстры из богемского хру

сталя.

За нашим столом — Флобер, Сен-Виктор, Шолль, Шарль Эд-

мон; из женщин — Жюли и г-жа Дош, волосы ее схвачены крас

ной сеточкой, слегка припудрены. Беседа о романе «Он»

г-жи Коле, где под именем Леонса обрисован Флобер; * время

от времени Шолль, желая привлечь к себе внимание, что-нибудь

врет или разделывает кого-нибудь из отсутствующих, а кончает

тем, что клянется переломать Лурине кости.

От десерта Дош убегает на генеральную репетицию «Нор

мандской Пенелопы» *, завтра первое представление... У Сен-

Виктора ничего нет для фельетона, и он также отправляется на

репетицию, вместе с Шоллем.

И вот, оставшись в тесном кругу, говорим о театре. Фло

бер усаживается на своего конька, на эту славную клячу: «Те

атр не искусство, тут — просто секрет. Я подглядел его у тех,