Читаем Дневник. Том 1 полностью

славной порцией исторического гашиша. Только этого я и доби

ваюсь... А в общем, работа — все-таки лучшее средство хоть

что-то стибрить у жизни!»

25 января.

Совсем как бывает при первом представлении пьесы: нас

гонит на улицу какое-то волнение, что-то вроде смутного ожи

дания модных в наше время грубых выпадов, пощечины, что

ли, или удара палкой, чего-то неизвестного, — и мы убегаем

из дому, как из вялой, расслабляющей среды.

И вот мы на бульваре Тампль, в рабочем кабинете Флобера;

окно выходит на бульвар, на камине — золоченый индусский

идол. На столе — страницы его романа, почти сплошь зачерк

нутые.

От его радостных, горячих, искренних поздравлений с нашей

книгой становится хорошо на душе. Мы гордимся такой друж

бой, прямой, открытой, в ней здоровая непринужденность и щед

рая откровенность. <...>

231

Понедельник, 30 января.

У Дантю нам говорят, что в утреннем выпуске есть статья

Жанена. Покупаем «Деба» в видим восемнадцать колонок о на

шей книге. Можно было рассчитывать на статью по меньшей

мере благожелательную, а взамен — один из самых зверских

разносов, на какие способен Жанен. Во всей этой фельетонной

пене кроется настоящее вероломство: книга наша выдается за

произведение, стремящееся унизить литературу, за памфлет,

направленный против нашей же братии, за мстительную едкую

клевету *. А между тем эта книга — лучшее и самое мужествен

ное дело нашей жизни! Книга, показывающая все низкое в ли

тературе таким низким лишь для того, чтобы высокое стало

еще выше, еще более достойно уважения!

Нам любопытно бы знать, каким мелочным страстишкам,

мелочным обидам, какой жалкой зависти — из-за места, отве

денного нами такому-то или такому-то, — обязаны мы тем, что

автор «Мертвого осла» открещивается от нашей книги и стыд

ливо ужасается ею. Но дело в том, что этот человек, в котором

фальшиво все — от фраз до рукопожатий, от стиля и до самой

совести, — ужасается правды, иначе бы его так не бесил правди

вый показ действительного. Это — единственная разносная

статья за всю нашу литературную жизнь, не оставившая в нас

ни малейшей горечи...

31 января.

«Господин редактор!

Позвольте нам ответить в нескольких словах на статью, лю

безно посвященную нашей книге «Литераторы» критиком, кото

рый своими строгими высказываниями только делает честь лю

бой работе и уже премногим обязал нас в прошлом, — господи

ном Жюлем Жаненом.

Фельетон в «Журналь де Деба» от 30 января представляет

нашу книгу якобы отражающей только одно отвратительное в

литературе, грязь, развращенность, нездоровое воображение,

предательство и измены деятелей пера.

Наша же книга — в чем мы по совести уверены — совсем не

похожа на такое едкое, безжалостное и обезнадеживающее про

изведение.

Если она касается того, что порочит литературную профес

сию, касается людей, ее компрометирующих, то ведь она гово

рит также о благородных чувствах, о возвышенных умах, кото-

232

рыми литература может гордиться. Если книга резко осуждает

пороки и низости, она приветствует в то же время величие, пре

данность, молчаливый героизм, нравственные силы, таящиеся

в литературном мире. Уничтожая охвостье и наемников этой

армии, она славит ее знаменосцев и солдат. И таким противо

поставлением сцен и персонажей авторы романа, по своему

глубокому убеждению, не нанесли ущерба доброму имени той

великой литературной корпорации, к коей сами имеют честь

принадлежать.

Примите, господин редактор, уверения в нашем неизмен

ном почтении.

Эдмон и Жюль де Гонкуры».

Четверг, 2 февраля.

Сталкиваюсь у Жюли с Абу, по привычке он разом выпа

ливает мне свои поздравления *. Абу, смахивающего на ма

ленькую обезьянку, сопровождает нечто вроде медведя: его

fidus Achates 1, Сарсе де Сюттьер, здоровенный, неотесанный

мужлан с грубыми ручищами и грубыми ножищами, грубым и

тяжелым провинциальным выговором; он низко кланяется,

услышав мое имя, поздравляет меня, затем, снова влезая в свою

шкуру критика, говорит, что в нашей книге слишком уж много

ума, слишком густо («Вот именно, слишком густо», — он, ка

жется, в восторге от своего словца), что мы недостаточно пом

ним о рядовом читателе и провинция нас не поймет... Я до

вольно резко обрываю эти плоские теории, эту пошлятину:

«Писать на публику? Но разве любой почетный успех, завид

ный успех прочной славы не насиловал вкусов публики, не соз

давал ее для себя, не заставлял ее считаться с ним? Возьмите

все великие произведения, — они поднимают читателя до себя,

а не опускаются до него... А затем, о какой публике речь?

О публике из кофейни «Варьете» или Кастельнодари, о публике

вчерашнего вечера или завтрашнего утра? Все это рутина».

Спрашиваю у Абу, не запретят ли из-за его рассказа о дуэли

продажу «Фигаро» на улицах. «Да, — отвечает Абу, — Билло

при мне велел Ла Героньеру написать приказ; а вечером, за обе

дом у принцессы Матильды, я громко, чтобы вынудить у

Ла Героньера ответ, спросил его, когда он отправит свой приказ.

Он отвечал: «Завтра»... Сегодня я рассказал об этом Фульду,

и тот заметил: «Задержал приказ Моккар, или префект поли-

1 Верный Ахат ( лат. ) *.

233