Читаем Дневник. Том 1 полностью

чтобы переписать пачку ее интимных писем к Ришелье, храня

щихся в коллекции Лебера.

Я в гостинице, в одной из тех комнат, где не мудрено и

помереть невзначай; из заледенелого окна, выходящего во

двор-колодец, просачивается тусклый свет. За стеной голос

провинциального шутника распевает то «Miserere» из «Труба

дура», то «Царя Беотии» из оффенбаховского «Орфея».

Сегодня, кажется, я понимаю, что такое любовь, если она

только существует. Отбросьте от любви чувственное начало,

влечение полов, и тогда она совпадет с нашим отношением друг

к другу: разлучить нас — все равно что разлучить пару таких

птиц, которые могут жить только вдвоем. В отсутствии другого

каждому из нас не хватает второй половины его я. У нас

221

остаются только полуощущения, полужизнь, мы словно разроз

нены, как книга из двух томов, когда затерялся первый. Вот,

думается мне, в чем сущность любви: ни полноты чувств, ни

полноты жизни в разлуке.

Но разве любовь такова? Ведь у нас к слиянию сердец при

соединяется еще и полное слияние умов, столь характерное для

нас, полное единство всего духовного существа... Я польстил

любви, сравнивая ее с нашим братским союзом.

16 ноября.

Встречаю на вокзале Флобера, провожающего свою мать и

племянницу в Париж, где они будут жить зимою. Его карфа

генский роман доведен до половины. Рассказывает мне о своих

затруднениях, прежде всего о работе, которую ему пришлось

проделать, чтобы убедиться в достоверности своего повествова

ния. Затем — об отсутствии словаря, из-за чего ему приходится

для обозначения званий прибегать к перифразам. Чем дальше,

тем труднее. Приходится размазывать местный колорит, как

соус.

Говорим об Абу; Флобер согласен со мною в том, что явная

нехватка ума привела Абу к полной беспринципности: «К тому

же такие темы требуют серьезного отношения». Сам Вольтер,

заговаривая об этом, весь корчится в конвульсиях, его тря

сет лихорадка, и он, с пеной у рта, восклицает: «Раздавите

гадину!» < . . . >

Неделю тому назад отнес в гранках наших «Литераторов»

Мишелю Леви, который тут же спросил: «Моих друзей, надеюсь,

не затрагиваете?» Сегодня выслушиваю его ответ. Он огорчен:

«Ну, будь что-нибудь другое... Но издать роман против Виль-

мессана! * Вы поймите, он меня засадит!» Словом, он не осме

ливается. — Странное явление — трусость тех, кто не дерется, не

может драться и не должен драться.

Понедельник, 21 ноября.

<...> Кажется, все браки теперь совершаются на условиях,

твердо гарантирующих сохранность приданого. Еще одна харак

терная черта времени, черта нашей буржуазии. Нынеш

ние отцы и матери не прочь отдать любому мужчине тело, здо

ровье и счастье дочери, но спасают капитал.

По существу, без всяких преувеличений, монета в сто су —

подлинный бог нашего времени. Вот поразительное свцдетель-

222

ство. Вспомните театр разных веков, разных народов — вы най

дете там драматические столкновения страсти, чувства, много

смешного. Но не найдете там ни драм, ни страстей, связанных

с денежным вопросом. Сегодня же существует только одна

пьеса: деньги. И весь драматизм на наших сценах, начиная с

Одеона и кончая Французами, это драматизм денег: брачного

контракта и завещания. Если вся душевная жизнь некоего об

щества, народа, даже юношеские страсти находятся под абсо

лютной властью денег, то не угрожает ли такому обществу, та

кому народу денежная революция? < . . . >

Мы бываем только в одном театре. Все остальные нам

скучны и раздражают нас. Нам противен тот смех, каким пуб

лика награждает все вульгарности, гнусности и глупости. Наш

театр — Цирк. Мы смотрим на акробатов и акробаток, на клоу

нов, на артисток, прыгающих через затянутый бумагой обруч,

на всех исполняющих свои номера и свои обязанности: во всем

мире они — единственно неоспоримые таланты, абсолютно убе

дительные, как математика, или, вернее, как опасный прыжок.

Нет тут ни актеров, ни актрис, создающих видимость таланта:

циркачи или падают, или не падают. Их талант — факт.

На этих мужчин и женщин, рискующих переломать себе

кости ради нескольких хлопков, мы глядим с замиранием

сердца, с каким-то жестоким любопытством и в то же время с

симпатией и состраданием, будто эти люди одной с нами породы,

будто все мы — Бобеши, историки, философы, паяцы и поэты —

равно геройски прыгаем для этой дуры публики.

Кстати, знаете ли вы, что самое большое превосходство муж

чины над женщиной проявляется в опасном прыжке? <...>

29 ноября.

Книгоиздательство Амио возвращает мне мою книгу «Лите

раторы», оговариваясь, что оно — книгоиздательство мир

ное. < . . . >

Посылаю эту бедную книжицу к Дантю, хотя его издатель

ская смелость не внушает мне особого доверия. Доведем до

десятого, и тогда поставим крест.

В ожидании ответа и выхода в свет этой книги, в которую

мы вложили столько надежд и от которой до сих пор получали

одни лишь неприятности, мы яростно хватаемся за гравюру.

223

И вот для нас теперь существует только наша медная доска и

наш офорт. Когда-то нам пришлось сказать, что офорт требует

дьявольской работы. Совсем наоборот: это работа для очень

спокойного, старательного господина, проводящего маленькие