Читаем Дневник. Том 1 полностью

ции, Вильмессан держит его на веревочке...» И Абу добавляет:

«Не представляете вы себе, что такое правительство. Непотреб

ная компания».

Произведения Уссэ напоминают мне сувенирчики розового

дерева, изделия кустарей Сент-Антуанского предместья, с севр

скими дощечками, разрисованными, как парфюмерные кар

тинки. < . . . >

Суббота, 4 февраля.

Иду в «Деба» узнать судьбу маленького, в десять строчек,

нашего ответа на восемнадцать колонок Жанена, где мы, в об

щем, просто выразили уверенность, что не задели чести лите

ратуры, противопоставляя истинный труд литературному ремес

ленничеству, а знаменосцев — обозникам этой армии. «Су

дарь, — говорит мне г-н де Саси, — ваш ответ появится, если вы

этого требуете: это ваше право. Но я вас откровенно предупреж¬

даю, что «Журналь де Деба» никогда больше не станет говорить

о вас». Это слишком дорогая цена, и я забираю свое письмо

обратно. Вот к чему сводится в наиболее почтенной газете на

шего времени право выступить с ответом.

Гаварни явился к обеду. Он героически решается пойти с

нами на бал в Оперу. Едва переступив порог, просит бумаги и

записывает какие-то математические штучки, придуманные по

дороге. Говорит нам: «Я родился совсем молодым, я и сейчас

еще совсем молод. Только мозг у меня — стариковский...»

По поводу бала вспоминаем о Шикаре, настоящее имя кото

рого — Александр Левек. Вход стоил пятнадцать франков. Про

пускали строго, Шикар сам стоял на контроле и лично встречал

каждого. В основном пускал коммерсантов. Был настолько не

сговорчив, что не хотел пропустить Кюрме, редактора «Фран

цузов», где была напечатана статья, прославившая Шикара и

посетителей его бала на всю Европу *.

Гаварни сводил туда раз Бальзака; тот, усевшись на бан

кетку, в своем белом монашеском одеянии, с маленькими искро

метными глазками, раблезианским лицом, подняв свой носик-

картошку, разглядывал все вокруг.

Знаменитые танцоры, это прежде всего Брунсвик, хотя он

почти и не танцевал, только ходил взад и вперед, делая вид,

что крутит шарманку; а хохотали до слез. Женщины сомни

тельного свойства, из борделей и т. п. ... Иной раз бывала ме

жду ними и потасовка; мужчины не дрались никогда. Ярост

ные танцы, женщины так и прилипали к своим партнерам.

234

Шикар отплясывал в каске, украшавшей Марти в «Отшель

нике» *. Большой потехой считалось напоить муниципальных

гвардейцев, стоящих на страже у входа, посдирать с них каски

и танцевать в них.

Кабинеты, куда отправлялись до и после ужина. Огромный

стол, накрытый в танцевальном зале.

Самый смешной и гнусный среди всех — Дуве, ювелир Пале-

Рояля, распевающий с гитарой песенку о парижском гамене.

Шикар, солидный банкир, связанный с кожевенной торгов

лей, жил тогда с маленькой честной гризеткой, даже не подо

зревавшей, что это тот самый знаменитый Шикар.

Ведем Гаварни поглядеть на Леотара. Затем, после Цирка,

пьем грог в плохонькой кофейне, где Гаварни с восхищением

рассказывает нам о трудах Био, о его книгах по математике, в

которых фигуры отсутствуют.

И вот мы в Опере, подымаемся по лестнице на бал, где Га

варни не бывал уже пятнадцать лет. Вот он идет со

мной под руку, затерявшись в этой толпе, он, Гаварни, неузнан

ный в своем королевстве король, имевший полное право ска

зать: «Карнавал — это был я» *.

Он пришел сюда, чтобы приобщиться к нынешним маска

радным выдумкам, к новым модам в области нелепого. Подни

маемся в ложу и целый час смотрим на танцы и маски; Га

варни, кажется, тщательно изучает новые костюмы: почти все

танцорки в детских платьицах выше колена, которые оставляют

на виду всю ногу и хорошенькие ботинки и ездят у ворота в

такт музыке, сползая с плеч и с груди.

Когда Гаварни вдосталь насмотрелся, веду его к нам ноче

вать. Бедняга простудился, выходя из Цирка. Ему стало плохо

от жары на балу. Он идет, подымается к нам, едва волоча ноги,

и, усевшись у камина, признается, что был момент на улице,

когда он думал, что не дойдет. Потом он засыпает, по-детски

очаровательно подшучивая — у него всегда это так хорошо по

лучается — над балом, над тем, каких безумств мы там могли бы

натворить.

Воскресенье, 5 февраля.

Завтрак у Флобера. Буйе рассказывает нам красивую исто

рию * об одной из сестер милосердия Руанского госпиталя, где

он работал в качестве интерна. Можно было понять, что речь

шла о платонической любви к другу Буйе, тоже интерну.

Однажды утром Буйе находит его повесившимся. Сестры

подчинялись уставу затворничества и выходили в сад госпиталя

235

только в день причастия. Сестра входит в комнату умершего,

опускается на колени; в течение четверти часа молится без

слов. Буйе молча вкладывает ей в руку прядь волос покойного.

Никогда потом она с ним об этом не говорила, но с тех пор

стала к нему очень внимательной.

В пять часов приходит Сен-Виктор и тепло, словами, иду

щими от всей души, так сказать, от самого сердца его ума, го

ворит нам, что за последние пятнадцать лет «Госпожа Бовари»

и наш роман — единственно подлинные произведения. Он хо

тел посвятить нам фельетон. Но Гэфф — Сен-Виктор показы

вает его письмо — оставляет фельетон за собой, хочет отомстить