Читаем Дневник. Том 1 полностью

телей все равно чего, эти всерьез принимаемые титулы распо

рядителей холодной телятиной, — словом, безумное стремле

ние буржуазии к представительству, жажда играть какую ни

на есть роль, занимать положение в обществе; я знал одного

буржуа, который добивался звания помощника мэра в Сю-

рене, — он этого достиг.

Для «Буржуазии» — тип отца Л..., получающего благодаря

своему положению сведения о заговорах и манифестах социа

листов: трус на своем посту, всегда испуганный, трепещущий,

разъяренный от страха. <...>

Тип для «Буржуазии»: госпожа Л..., причащается каждую

неделю, чтобы женить своего сына. С этим типом связать тип

священника-сводника, подыскивающего невест с хорошим при

даным, — аббата Карона. <...>

9 апреля.

< . . . > В кофейне «Риш» подле нас обедает старик, явно за

всегдатай, ибо официант в черном фраке подолгу перечисляет

ему блюда; и на вопрос, что подать, старик отвечает: «Я же

лал бы, я желал бы... пожелать чего-нибудь. Дайте мне меню».

Этот старый человек — не просто старик, но сама Старость.

13 апреля.

Сегодня утром мы получили письмо от Шарля Эдмона, из

вещающего нас о том, какие ужасные препятствия чинят на

шему роману. Мы это еще раньше почуяли — и угадали, от

куда направлен удар. Это Гэфф мешает роману выйти в свет,

якобы во имя чести литературы и уважения к журналистике.

Оказывается, в редакции «Прессы» он рвет и мечет по поводу

нашего романа: «Это низкие нападки на журналистов, роман

написан на арго», и т. д. На самом деле все его наигранное

негодование вызвано нашим персонажем Флориссаком *, на

сходство которого с Гэффом указал ему наш первейший друг

Шолль. За этой комедией и тайными происками явно ощу

щается то, о чем пишет Бальзак в предисловии к «Утраченным

иллюзиям»: * пресса, говорящая обо всем и обо всех, совер

шенно не хочет, чтобы говорили о ней самой, и объявляет себя

198

неприкосновенной для романа, для истории, для всяких наблю

дений. Но что касается Гэффа, то он еще должен быть нам

признателен, ибо мы не довели повествование о Люсьене де

Рюбампре до «Последнего воплощения Вотрена» *.

По настоятельной просьбе Сен-Виктора мы, прежде чем

взять свой роман обратно, предоставляем три дня для хлопот

нашим друзьям.

20 апреля.

Солар, встревоженный якобы тем, что роман направлен про

тив бульварных листков, а в сущности обеспокоенный портретом

своего пройдохи приятеля, хочет отложить издание ad calendas

graecas 1.

Мы забираем наш роман, ему теперь спать до сентября, и

перечитываем предисловие Бальзака к «Утраченным иллю

зиям». Кажется, ничто не изменилось, и чтобы писать о жур

налистах, все еще требуется большая смелость. <...>

22 апреля.

Война *, война, которую мы давно предвидели. У г-на де

Прада есть довольно любопытное рассуждение о вечной тяге

нашего первого императора к театральным эффектам, о том,

что темперамент и тщеславие вызывали в нем постоянную

потребность всех будоражить, все время что-то изображать,

устраивать из нашего отечества грандиозные театральные под

мостки, — что у него был какой-то зуд все делать напоказ.

Нечто подобное наблюдается и у нынешнего. Но мне ка

жется, что на сей раз война, показная героика, будет не такой

долгой и не такой всенародной. Нас породила Революция, нас

усыновила Биржа. И все, что происходит, это следствие бомбы

Орсини *, это страх — поразительнейший пример того, как дейст

вует подобный побудительный толчок на пастыря народного.

25 апреля.

Войска выступают. Какая странность — это великое слово

Война, украшенное столь пышными тирадами. Вы верите в эн

тузиазм, порожденный идеей или порывом: на самом деле

это — ряды болванов, плохо построенных и спотыкающихся,

бегущих к Славе по выходе из заведения... Пьяные солдаты,

ноги выписывают вензеля по улицам. Решительно, вино — глав

ный источник патриотизма.

1 Буквально: «до греческих календ», то есть навсегда ( лат. ) .

199

26 апреля.

Такое впечатление, что все вокруг меня — одна фальшь;

обращаться с кем-либо мне болезненно неприятно. Шум и раз

говоры окружающих оскорбляют и раздражают меня. И моя слу

жанка, и моя любовница словно совсем поглупели. Друзья мне

надоедают, они как будто бы стали говорить о себе еще больше

прежнего. Глупости, которые то и дело слышишь и на кото

рые приходится даже отвечать несколькими словами, разди

рают мне уши, как скрипучая дверь. Все, что рядом со мною,

вблизи меня, все, что я вижу или угадываю, мне неприятно и

терзает мне нервы. Я ни на что не надеюсь и жду чего-то не

возможного, жду, что какое-нибудь облако унесет меня на себе

подальше от этой жизни, от газет, от сообщений о состояв

шемся или не состоявшемся переходе австрийцев через Тес-

сино... унесет далеко от меня самого, ныне живущего литера

тора и парижанина, в волшебную страну, розовую и полную

роз, как в «Безумстве» Фрагонара, гравированном Жанине, —

в страну, где бы голоса убаюкивали меня и жизнь мне не на

доедала.

27 апреля.

Тоска, тоска — все чернее и глубже, мы в ней совсем тонем.

В тайниках души — горькая и гневная утеха, мечта о мщении,

мысль покончить со своей родиной, обрести в себе самих сво