Читаем Дневник. Том 1 полностью

бодно мыслящую и свободно говорящую Голландию XVII и

XVIII веков; какие-то проекты, подсказанные отчаянием, даю

щие опору и отдых уму, — мысль уехать за границу и основать

там газету, направленную против всего, что тут творится;

раскрыть в ней себя, сорвать со своих уст печать молчания,

высказать все, что наболело.

Уже несколько месяцев нас угнетает сплошная полоса не

счастий. Все наши начинания, вот-вот готовые осуществиться,

идут прахом. Все срывается, все терпит неудачу. Наша пьеса,

о постановке которой объявлено в афишах, сообщено в газетах,

летит в корзинку *. Нашему роману, в порядке взаимных услуг,

обещана поддержка человека, относящегося к нам по-дру

жески, автора пьес, о которых мы пишем отзывы; роман дол

жен появиться, он набран... За неделю до срока — банкротство

ворочавшего миллионами Мило. Гэфф становится важной пер

соной, Гэфф! И роман возвращается в ящик нашего письмен

ного стола... Ко всему прочему — изнуряющие нас недомога

ния, предстоящая возня с перезаключением арендных договоров,

200

война с Австрией, наше выступление за Марию-Антуанетту, —

неладно все, вплоть до срывающихся мелочей и недостающих

офортов.

29 апреля.

Получаем письмо от Марио, письмо, показывающее, чего

стоит премьера *. Идем к нему. Он весь светится, сияет, расцвел,

стал еще откровеннее, еще наглее в своей непритворной

гордости, чем когда-либо... У него успех... Такой успех нас пу

гает: мы спрашиваем себя, принадлежит ли искусству хоть

что-нибудь в нашем ремесле? Возможно, мы дураки, что этому

верили и силимся верить еще и теперь.

Была надежда немного встряхнуться благодаря нашим кра

сивым выпускам, посвященным Сент-Обену, — и вот товарный

состав, с которым все было отправлено нам из Лиона, разбит

при столкновении поездов... Это уже последний удар! Бывают

такие упорные неудачи, что просто руки опускаются. Почти

нет сил чего-нибудь желать или пытаться что-то сделать.

30 апреля.

Сегодня вечером приходит к нам Сен-Виктор договориться

поехать завтра в Бельвю на обед у Шарля Эдмона. Это он пере

писал два первых действия «Фьяммины». Его мнение о «Вто

рой молодости» совпадает с нашим: «Мерзость, конечно, но

вы понимаете — Солар, Водевиль... Солар просил меня похва

лить. Что ж поделаешь? Я похвалил... Готье называет это укра

шать чеканкой дерьмо».

1 мая.

<...> В Бельвю Сен-Виктора весь день грызет мысль, как

бы Марио не подумал, что он искренне похвалил его пьесу.

И вдруг Марио сваливается к нам с поезда. «Дорогой мой, —

говорит Сен-Виктор, — я вынужден был похвалить твою пьесу,

хозяин заставил; но заклинаю тебя, не верь ты ни полслову.

Это прескверная пьеса». Я думаю о девизе на печати Сен-Вик-

тора: Vincet veritate... 1

Май.

Мы удивляемся, что все еще ничего не достигли. Я говорю

не о наших книгах, не о наших званиях, не о литературном

1 Побеждает истиной... ( лат. )

201

значении. Речь идет о нашем духовном значении и духовной

силе. Прежде всего это великое impedimentum 1 мужчины —

любовь и женщина — сведено нами к наипростейшему. Ника

ких связей, так и кишащих вокруг нас, никаких привязанно

стей — подобий супружеской жизни, тормозящих карьеру муж

чины, отвлекающих его мысль, лишающих его единой целеуст

ремленной воли: любовь занимает у нас пять часов в неделю, от

шести до одиннадцати, и ни одной мысли ни до, ни после. —

Другая наша сила, также редко встречающаяся, — это способ

ность наблюдать, оценивать людей, знание и привычка физио

номистов, позволяющие нам с первого же взгляда обнажить

характерные черты тех, с кем мы соприкасаемся, глубоко за

глянуть им в душу, нащупать все нити марионеток, угадать и

определить человеческую суть каждого — немалая возможность

повернуть обстоятельства в свою пользу, играть крапле

ными картами, ловить на лету удачу и обыгрывать своего ближ

него. Затем — характер, практическое проявление души, устой

чивость воли и совести, характер, придающий серьезность на

шим действиям и последовательность нашей жизни. Никакой

уступки посторонним влияниям, суждения вполне установив

шиеся, вполне наши, так что поколебать их невозможно.

Затем — то, что выше всего, даже выше постоянного стрем

ления ума и сердца к намеченной цели, — то, что нас двое: он

и я. Тот эгоизм вдвоем, какой бывает у любовной четы, нахо

дит у нас свое полнейшее и безусловное выражение в братском

чувстве. Пусть попробуют себе представить, если могут, двух

людей, два мозга, две души, две деятельности, две воли, спле

тенные, слитые воедино, накрепко связанные, сплавленные

даже в тщеславии; находящие одна в другой силу, опору и под

держку, без слов и ненужных излияний, всегда великолепно

понимая друг друга, словно сдвоенные ядра, следующие по од

ному направлению, даже когда они описывают кривую. Как же

до сих пор они не пробили себе дороги?

Природа, или, вернее, загородная местность, всегда была

тем, чем ее делал человек. Так, в XVIII веке она еще не была

романтической страной, родиной мечты, окрашенной воскрес

ным пантеизмом горожанина, природой опоэтизированной, ос-

сианизированной *, природой с распущенными волосами, живо