Читаем Дневник. Том 1 полностью

сильных мира сего и считавший госпиталь вполне приемлемым

убежищем; как Лемуан, покончивший с собой; как Габриель

де Сент-Обен, который не ладил с официальным миром, с ака

демиями и искал вдохновения на улицах; * как Леба, поручив

ший защиту своей художнической чести острословию наших

дней.

190

Теперь все изменилось: живописцы переняли низость лите

раторов, а литераторы — свободолюбивую мизантропию худож

ников.

16 ноября.

< . . . > Около моей кровати — полка с книгами, которые

всегда со мною, у меня под рукой; я смотрю на эту случайно

собранную полку, на эту клавиатуру моей мысли, как бы мою

палитру: Эсхил, Генрих Гейне, скверный французский карман

ный словарик, «Ангола» *, «Извлечения» Цицерона, «История

обезьян», Аристофан, Гораций, Петроний, «Старье» Грийя,

Рабле, Курье, «Парижское обозрение» Бальзака, «Тристрам

Шенди», Лабрюйер, Бонавентура Деперье, Анакреонт.

22 ноября.

Господин Дидо-сын снова присылает нам первую коррек

туру второго издания «Марии-Антуанетты», обращая наше вни

мание на поправки корректора. Смотрим корректуру — и нахо

дим в предисловии, где мы взвесили каждое слово, просьбу из

менить текст в четырех местах. В ответ на эту наглость мы взя

лись за перо и написали: «Наша книга будет издана, как она

есть, а относительно наших фраз позвольте вам сказать, что

«sint ut sunt, aut non sint» 1.

10 декабря.

Видел дядю с сыном: * они говорят со мной только о ко

лодце, который велели вырыть. Если б я заговорил с ними о

своей книге, они не стали бы меня слушать или совсем пре

рвали бы меня. Придет день, когда я сбегу от всех своих родст

венников и на их вопрос: «Но почему же?» — отвечу: «Ах!

Довольно! Вот уже двадцать, тридцать лет, как вы мне выкла

дываете свои сплетни и свой эгоизм, двадцать лет, как вы —

мои родственники, мои родные, то есть люди, имеющие, на ваш

взгляд, право рассказывать мне о себе и своих делах, твердить

про свое богатство, считать меня чем-то вроде человека, кото

рый вырезает фигурки из кокосовых орехов или вытачивает из

букса подсвечники. Так вот: не знайтесь со мной больше, —

это все, о чем я вас прошу».

Современная тоска и меланхолия происходят из-за роста ко

личества книг, то есть из-за приумножения идей. Идея — это

старость души и болезнь ума. < . . . >

1 Пусть будет так, как есть, или не будет вовсе ( лат. ) *.

191

13 декабря.

Видел на мосту Искусств нищего, играющего на гармони,

безногого, на двух деревяшках: он приплясывал. < . . . >

Вот что любопытно: все республиканцы, более или менее,

порождены доктринами Руссо, его теорией доброго от природы

человека, морально искалеченного цивилизацией, — и все они

стараются его воспитать, цивилизовать.

19 декабря.

<...> У нас обедает Сен-Виктор. Говорит о правительстве:

«Оно мне напоминает канализационную трубу в стене, ночью.

Нечто зловонное, вредное и бесшумное». И — о Баччоки:

«Представьте себе слугу на запятках трясущейся кареты:

икры — как студень». < . . . >

Прекраснейший плод Революции — это самое прочное во

царение скептицизма: после Наполеона нет более великой фи

гуры, чем г-н де Талейран. < . . . >

31 декабря.

<...> Расстояние между глазами персонажей на картинах

итальянских мастеров говорит об эпохе их написания. От Чи-

мабуэ до Возрождения, от художника к художнику, глаза все

удаляются от носа, теряя характерную византийскую сближен

ность, отодвигаясь к вискам, и, наконец, у Корреджо и Андреа

дель Сарте возвращаются на место, определенное для них ан

тичными Искусством и Красотой.

В Лукиане изумляет и пленяет самая удивительная зло

бодневность. Этот грек конца Эллады и сумерек Олимпа — наш

современник по душе и уму. От его афинской иронии ведет

начало «парижская шутка». Его «Диалоги гетер» кажутся кар

тинами наших нравов. Его дилетантизм в искусстве и его скеп

тическая мысль близки современному мышлению. Фессалия

Смарры *, новая родина фантастики, открывается перед его ос

лом. Даже в стиле его звучат интонации нашего стиля. Пу

блике наших бульваров пришлись бы по вкусу голоса, разда

вавшиеся у него под сводами Лесхи! * Раскаты его смеха над

богами, живущими на небесах, еще слышатся на наших под

мостках... Лукиан! Когда читаешь его, кажется, что читаешь

дедушку Генриха Гейне: шутки грека вновь обретают жизнь у

немца, и оба они увидели у женщин фиалковые глаза.

192

Портрет художника Эжена Делакруа.

Гравюра Гаварни

— Дюжину устриц и мое сердце...

— Даешь слово?

Рисунок Гаварни из серии «Грузчики»

(Маскарадные костюмы)

О. Бальзак. Гравюра Гаварни

Жюль Жанен. Фотография Пьера Пети

Ш. Сент-Бев. Фотография

ГОД 1859

Январь.

Последняя корректура второго издания «Марии-Антуанет-

ты» уже у меня, в качестве новогоднего подарка.

7 января.

После семи-восьми месяцев отсутствия Путье снова согла

сился обедать у нас. Он по-прежнему ведет фантастический

образ жизни. Поселился на улице Ратуши, где все владельцы

домов держат жильцов — каменщиков; и вот в пять часов утра

раздается жж-жж, бум-бум: пилят дрова, чтоб сготовить

завтрак, раздувают огонь, шипят овощи в чугунке, слышны