Читаем Дневник. Том 1 полностью

писно взлохмаченной Бернарденом де Сен-Пьером и современ

ными пейзажистами. Ни по своему внутреннему значению, ни

1 Препятствие ( лат. ) .

202

по внешнему виду она не походила на нынешнюю — на англий

ский сад, к примеру, с его неожиданностями и прихотливо

стью, элегичностью, непринужденностью, на живописные

уголки во вкусе Юлии Жан-Жака Руссо.

По внешним признакам природа была тогда французским

садом, по внутреннему смыслу означала то же, что природа

античная, природа времен Горация — место отдыха, оправдание

лени, свободу от дел, каникулы и приятные беседы.

Чтобы почувствовать и представить себе прелесть француз

ского сада, надо проникнуться образом мысли того времени.

Французский сад с его четкостью, с его ясным освещением, с

его прямыми аллеями, где просматривался каждый поворот, а

тайны исчерпывались уединенными беседами, французский

сад, где дерево было только линией, стеной, фоном, гобеленом

и тенью,— французский сад это был своего рода салон, весь

изукрашенный юбками, праздничными нарядами, весельем и

звонким смехом, звучащим по всем аллеям, сад, спасающий при

роду от мертвенности, скуки, неподвижности, монотонности

всей этой летней зелени, показывающий мужчину и женщину,

скрывая бога.

Замок XVIII века представлял собою тот же особняк, только

жизнь в нем была привольнее и шире, совсем как при на

стоящем дворе. Это Шантелу со всеми его гостями и придвор

ными, это Саверн Роганов и все дворцы, где господствовало

такое истинно княжеское гостеприимство, что при желании все

подавалось гостям в их покои.

8 мая.

< . . . > Так много писалось о трагедии, великой трагедии

великого века. И все же нигде о ней так не сказано, нигде не

дано такого ее образа, как на прекрасной гравюре Ватто «Ак

теры Французского театра».

Как схвачен тут смысл и колорит трагедии, такой, как воз

никла она в голове Расина, — декламируемой, а не сыгранной

какой-нибудь Шанмеле, встречаемой аплодисментами сидящих

на театральных банкетках высокородных господ и сеньоров

того времени! Тут переданы пышность ее и богатство, ее тор

жественное построение, жест, сопровождающий речитатив. Да,

на этом рисунке трагедия живет и дышит больше, чем в мерт

вом печатном тексте ее авторов, больше, чем в пересказах ее

критиков. Здесь, под этим портиком, сделанным по указаниям

какого-нибудь Перро, с виднеющимся в просвете водопадом

источника Латоны; здесь, в этом симметричном квартете, в

203

этих двух парах, у которых сама страсть выглядит как тор

жественный менуэт.

Как хорош тот, кого Ариана именует Сеньором, этот блиста

тельный персонаж в парике, в раззолоченных и расшитых на

плечных и набедренных латах, где играют солнечные блики,

в великолепном парадном одеянии для героических тирад. Как

хороша та, кого называют громким именем Мадам, принцесса

в пышном кринолине «корзинкой», в корсаже, расцвеченном,

как павлиний хвост! И как проникновенно изображены эти тени,

следующие за принцем и принцессой и подхватывающие послед

ние слова их тирад, — два трогательных силуэта, которые, отвер

нувшись, плачут и составляют такую правильную перспек

тиву! < . . . >

11 мая.

Звонок. Это Флобер; Сен-Виктор сказал ему, что мы где-то

обнаружили нечто вроде палицы, по-видимому из Карфагена,

и он пришел попросить у нас адрес. Трудно ему с его карфаген

ским романом: нигде не найдешь подходящего материала, при

ходится выдумывать что-нибудь правдоподобное.

Он рассматривает, по-детски увлекаясь, наши папки, книги,

коллекции. Странно, до чего он похож на портреты Фредерика

Леметра в молодости: очень высокий, плотный, большие глаза

навыкате, набухшие веки, толстые щеки, жесткие, свисающие

усы, цвет кожи неровный, в красноватых пятнах.

В Париже он проводит четыре-пять месяцев в году, нигде

не бывает, встречается лишь кое с кем из друзей: берложья

жизнь у всех — и у него, и у Сен-Виктора, и у нас. Такое вынуж

денное и ничем не нарушаемое медвежье существование писа

телей XIX века производит странное впечатление, если вспом

нить, какую поистине светскую жизнь, на виду у всех, изоби

лующую приглашениями и знаками внимания, вели писатели

XVIII века, Дидро, или Вольтер, к которому аристократы того

времени приезжали с визитом в Ферне, или даже менее

знаменитые, модные авторы, вроде Кребильона-сына или Мар-

монтеля. Интереса к человеку, внимания к автору не стало

с приходом буржуазии к власти и провозглашением равенства.

Писатель — уже не член светского общества, не царит там

больше, даже вовсе туда не вхож. Среди всех пишущих я не

знаю ни одного, кто бывал бы в так называемом свете.

Такая перемена вызвана множеством причин. Когда у об

щества были свои установившиеся порядки и иерархия, то

204

сеньор, проникнутый гордым сознанием своего положения, не

завидовал писателю; он дружил с ним, так как талант ничего

общего не имел с его рангом и не задевал своим превосходством

его тщеславия. Притом в век сплина, век во вкусе Людовика XV,

когда дворянство получало жизненные блага уже готовыми и

быстро все проживало, пустота и незанятость ума были огромны,

и развлечение, которое сулила встреча с мыслящим человеком,