Читаем Дневник. Том 1 полностью

огонь, повторяя спокойно: «Некуда спешить!» Когда он обедал

у дяди, тот говорил: «Дуайен, ступай на кухню, попробуешь

соусы». Тип тучный и добродушный: в Политехнической

Школе и в армии карманчики его артиллерийского мундира

всегда были набиты пирожными, так что приятели постоянно

его ощупывали. Вечная жертва Тотора *, который пинал его

ногами и бросал все камни из своего сада к нему за ограду.

Когда он, превозмогая свою трусость, связался с Гурго, Тотор

заманил Дуайена к себе, под предлогом, что покажет ему са

поги Гурго, и наставил Дуайену синяков. Каждый день он

приходил в полдень делать салат.

Рядом с этим комическим типом — тип драматический.

Девушка-монашенка, покинувшая монастырь, чтобы ухажи

вать за отцом, слишком больная, чтобы туда возвратиться,

движимая самопожертвованием, привязалась к своему свод-

183

ному брату, любимчику отца; появление служанки-сожитель-

ницы и грубость их отношений совсем доконали эту девушку,

и без того умирающую от опухоли в животе. Удивительно, как

почти всегда пострижение в монахини связано с тайным муче

ничеством: это словно попытка бежать от жизни. В раннем

детстве мачеха не кормила ее, полагаясь на милость соседей,

и заставляла совсем маленькую девчушку выслеживать через

угловое окно, не идет ли отец, которого мачеха обманывала.

Девочка и ее сестры непрерывно подвергались настоящим пыт

кам, так что одна из них как-то, вскочив со стула, восклик

нула: «Вы говорите, я — большая лентяйка; это неправда, я

просто умираю». И она умерла и своей смертью повергла ма

чеху в ужас.

Своеобразный край, этот край Об! Вот, например, Гийом,

потасканный и маниакальный покровитель кордебалета, но ску

пой и скаредный в своих владениях, где он бранится, когда для

крестьян-выборщиков нарезают слишком большие куски ба

раньего жаркого. Или — Дюваль, бывший завсегдатай Бульва

ров и «Парижской кофейни», восседавший в причудливом каб

риолете, наподобие марионетки Гофмана, — очки, каскетка, вся

в дольках, словно дыня, куцая тужурка с большим пристежным

воротником, сделанная его собственными руками и отдающая не

ким запахом 1820 года. Сам за собою убирает, пашет, полет в

зной, в дождь, на заре, стремясь извлечь как можно больше из

своих трех миллионов, наживая проценты на проценты — и обе

дая без мяса у себя на кухне, где кишат краснолицые ребя

тишки, вышедшие из обширных утроб его служанок, его гряз

ного гарема.

Среди прочих миллионеров, либо составивших состояние в

Париже, либо скупивших землю кусок за куском, одна семья

пользуется известным уважением и почти изумляет всех сво

ими старинными обычаями и добродетелями. Ни эпоха, ни

окружающая обстановка не отразились на них. Они живут вме

сте — три брата и их сестры. Они живут на своих землях и до

ходами от своих земель. Они не глядят на то, что в семье

прибавляются дети, лишние рты; они живут со священником-во-

спитателем. Живут со своими католическими легитимистскими

воззрениями. Живут по заветам праотцев и ради почестей и

денег не хотели — это подтвердилось на опыте — и не захотят

покинуть родные места. Они живут, как люди живали в ста

рину, — широко, содержат людей — пятьдесят работников;

гостей щедро потчуют, как в старые времена, местными мо

лочными продуктами, местной дичью, местным мясом, ово-

184

щами, вином, всевозможным печеньем, которое, встав в пять

часов утра, изготовляют женщины, — и не ведают, как в ста

рину, покупных чужеземных вин, цветов или фруктов. Их —

трое братьев, один из них глухонемой. И в этой сельской фи-

ваиде, среди этих мудрых крестьян, иногда рождается и уми

рает юная девушка, соединяющая в себе все достоинства и все

изящество тела, ума и души; одна из тех девушек, которые за

всю свою жизнь могут лишь раз проявить ослушание и своево

лие, когда во время болезни говорят отцу: «Хочу маму...» И если

отец отвечает, что мать устала, спит, они повторяют: «Хочу

маму...» — берут свой платок и бросают в спящую мать, кото

рая просыпается, чтобы принять их последний вздох.

10 октября.

Сена утром. Впечатление от тумана на воде. Все окутано

легким светящимся голубым паром, а в нем формы и очерта

ния деревьев мягко-оранжевые; на переднем плане — ветка

дерева, вся в росе, сияет на солнце, как горный хрусталь. На

воде солнце слепит вам глаза, камыши, охваченные заревом,

кажутся сверкающими обломками каких-то разбросанных дра

гоценностей. Излучина Сены — точно старая выцветшая па

стель, где сохранились только белые блики; позади деревьев,

словно растворенных в густом бело-голубом тумане, — небо

цвета расплавленного серебра.

В воде — яркое отражение небесной синевы, пересеченное

черными опрокинутыми отражениями четко обрисованных де

ревьев. И отражение зелени, чистый зеленый тон моха, не осве

щенного солнцем, что-то свежее, прохладное, резко выделяю

щееся среди неясных и расплывчатых линий, как бы нанесен

ных кистью Коро. < . . . >

— Я, государство: Людовик XIV.

— Я, отечество: Наполеон (Государственный совет, де

кабрь 1813 г., том I).

— Я, общество: Наполеон III.

— Я, человечество: Икс. <...>

Для «Литераторов» * — спор между Сен-Виктором и Барбе

д'Оревильи; последний ратует за книги идейные, а Сен-Вик