Читаем Дневник. Том 1 полностью

вая литераторов: она говорит о Фредерике Тома, перечисляет

его книги.

Эта модистка — воплощение заурядной порядочной жен

щины. Всю поэтичность, которой брызжет от женщины, она

узнала и переняла из романов и театра. Дух, мышление,

улыбка, восторги — сплошное попугайство, в сущности же —

это г-н Прюдом, но скрытый и приукрашенный видимостью

идеи и женского чувства, придающей пошлости этой мещанки

тон, пригодный в любом слое общества, в любом положении, в

любом разговоре. Миленькая фальшивая скрипка, душа кото

рой только дуновение ветра, трескучая фраза. Эта женщина,

правда, не говорила небель, она говорила пантомина: целые

миры разделяют эти два слова. <...>

Можно сочинить на мотив песенки Леонида воображаемое

строгое внушение, каковое человечество получает от мило

сердного господа в ответ на свои сетования:

Господь, пещась о человеке

Разочек года в полтора,

Намедни рек, разверзнув веки

И трижды плюнувши с утра:

— О чем вы стонете всечасно?

Ведь есть у вас вино...

и т. д. и т. д.

Тьфу, господи! О чем же стоны?

Ведь вам почти что ваших чад

Родят почти что ваши жены,

Почти невинных дочек вам растят!

Тьфу, господи! О чем же стоны?

Я не так счастлив, как люди, облеченные верой в бога,

словно фланелевым жилетом, который они не снимают даже на

ночь. Солнце или дождь, протухшая рыба или хорошо приго

товленная дичь побуждают меня верить или сомневаться.

В преуспеянии мошенников также ощущается пособничество

провидения, не побуждающее меня к вере. Вечная жизнь

188

меня прельщает, когда я думаю о матери или о нас с братом.

Но бессмертие для всех, бессмертие общедоступное меня не

волнует. И вот я — материалист.

Когда же я размышляю о том, что мои понятия — это столк

новение моих ощущений, что все нематериальное и духовное

во мне — это мои чувства, высекающие огонь, то я становлюсь

спиритуалистом. < . . . >

Для «Литераторов» — тип Одебрана: зависть из «Бюлле

теня букинистов», неудачники из числа литераторов и переиз-

дателей, вопящие: «О Гюго, о Ламартин, где вы?» Ничего, кроме

обветшалых великих имен. Замалчивают в своих газетах всех

молодых авторов и молодые книги. Великая лига противников

таланта и успеха

28 октября.

<...> По-видимому, во времена тирании, во времена пора

бощенной, угнетенной мысли, во времена угасания и омертве

ния, страсть обращается вспять и устремляется к мертвым, к

истории. Тогда события настоящего времени, печальные и тя

гостные, вымещают на мертвецах; характерно для нашего по

корного века и нынешней подслащенной литературы, что

страсть проявляется в исторических книгах, побивая там ка

меньями одних и венчая других. Мишле набрасывается на кар

динала Ришелье, как на живую тиранию; мы, бедняжки, вос

певаем прошлое, творим из прошлого марсельезу.

Только один человек, некий г-н де Вайи из «Иллюстрасьон»

сумел разглядеть нас * сквозь наши книги и подтвердить, что

если мы любим, то любим вместе, и что законы и обычаи дол

жны сделать исключение для нашего необычайного двуедин-

ства. <...>

29 октября.

Тоска, желанье, нетерпенье, грядущий восторг, мечты, оча

рованье, страсть, любовь, все — ради шпалер из Бове, подпи

санных: Буше, 1737 г.; «Сельская ярмарка», с ярмарочным

лекарем и волшебным фонарем, куплена для нас у торговки за

бесценок — за восемьсот франков — зятем издателя Ашетта.

Поистине королевская вещь, забавная, веселая, прекрасная

и чарующая; вершина мастерства Буше. Но понадобится

дом, чтоб его поместить... У нас будут шпалеры, у нас будет

и дом. < . . . >

189

Деревня в античном мире — смотри Горация — не мать, не

сестра, как у Бернардена, Гюго и т. д.; и не гармония, как в

XVI столетии, а лишь покой, отдых от дел, место, где избегали

беседовать на городские и житейские темы и поднимались до

величайших вопросов человечества: это — летний салон для

души Горация.

Воскресенье, ноябрь.

<...> Месть буржуа литератору особенно наглядно прояв

ляется в единодушном отказе обеспечить ему право собствен

ности на его произведения. <...>

12 ноября.

< . . . > Для «Литераторов». — Похоронная процессия, где

были бы представлены все люди одного круга, все лавочники:

то-то было б там карет! А на похоронах Жерара де Нерваля —

все литераторы: ни одной кареты!

Решительно, больше всего на свете я боюсь не священников,

а судей. Священники имеют дело с человеком, только когда он

исповедуется, или женится, или умирает: человек тогда почти

мертв, по крайней мере его мозг. Но судья всегда и везде,

если не считать рая, полностью располагает властью над чело

веком.

13 ноября.

<...> Ловкие люди эти философы XVIII века, академики, от

которых ведут свое происхождение «Деба», — все эти Сюары,

Морелле и т. п.: плоские, угодливые, кормящиеся от вельмож,

живущие почти что на содержания у знатных дам и миньонов,

прихвостни г-жи Жоффрен. Подобные писательские души ма

рают свободный XVIII век низостью своего характера, скрытой

за высокопарными словами и гордыми идеями.

В мире изобразительного искусства, напротив, встречаются

прекрасные души — души меланхолические, отчаявшиеся,

души вольные и насмешливые, как Ватто, избегавший дружбы