Читаем Дневник. Том 1 полностью

вителей крупной собственности во Франции, но собственности

не производительной, а прикрывающей одну только скупость,

недостижимую для мольеровского «Скупого» и даже для

Гранде.

В этом кабинете засел человек, который продавливает под

собою стул, время от времени всасывает воздух, как кашалот,

и с усилием отхаркивает огромные сгустки мокроты, запол

няющей, казалось бы, все его внутренности. Прямо на округ

лых, расплывшихся по спинке стула плечах, без шеи, — тол

стая физиономия: глаза, прикрытые зелеными очками, козли

ный чувственный нос, как у Франциска I, слюнявая лоханка

вяло очерченного рта между грязно-серыми, с неделю не бри

тыми щеками. Налившееся кровью лицо, когда он смеется,

когда поет «Куманька Сабрена»; пасть, подобная маске фавна,

с улыбкой тарасконского чучела *, урчащая от циничного, за

стрявшего в глотке смеха... Помесь Фарнезского быка с цер

ковным певчим.

Это — тип: это — либеральная партия эпохи Реставрации, с

ее предрассудками, завистью, ограниченностью, стремлением

всегда и во всем видеть козни иезуитов, со всеми дурацкими

выдумками старого «Конститюсьоннеля» *. Раздражен против

дворянской частицы «де», но любит упомянуть об аристокра

тическом происхождении своей матери. По натуре он — кре

стьянин, любящий только безобразное, предпочитающий ла

чугу, деревенскую хижину, упорно пользующийся сальными

свечами; мыло в голубых прожилках, с продетой посредине

веревочкой, праздно висит у него в кухне над очагом; его

стесняет и ему неприятно все то, что может напомнить о чи

стоте, комфорте и цивилизации; ему хотелось бы все подчинить

своим эгоистическим вкусам, и поэтому он — ярый сторонник

законов против роскоши.

181

Постоянно испытывая потребность в ночном горшке, он то

и дело обрывает разговор: «Жаннета, Жаннета, подайте бу

тылку, не то я обмочу штаны!» Он подозревает у себя диабет и

без конца исследует свою мочу. И все эти разглагольствования

об астрономии, многословные излияния относительно звезд,

бога, с которым он запанибрата, поминутно прерываются от

лучками — чтобы помочиться — или жалобами на превышение

двухлитровой нормы.

Лицемер во всех своих чувствах, он непристойно притво

ряется, что чтит свою мать, что страстно любит жену, которую

улещает, как тот боров у Гранвиля *, а между тем без конца

обманывает со служанками; говорит сыну напыщенные фразы

в стиле Прюдома: «Моя последняя мысль будет о тебе», — и за

ставляет его писать: «Отец мой, мой лучший друг...» Изобре

тает булькающие бутылки-невыливайки для крестьян. Ко всему

прочему — противник католицизма, и противник воинствую

щий, миссионер, проповедующий свои убеждения даже кре

стьянам, пришедшим продать ему тополя и говорящим: «Душа-

то у каждого есть».

Слабодушный до отвращения, хотя постоянно хорохорится.

Его дочь замужем за человеком, который голодает, — наш род

ственник говорит о нем вполне серьезно: «Не имей он ни

гроша, я б все равно отдал ему свою дочь!» Литературные

вкусы — Беранже, дух господина де Жуи, гений Буало, Ан-

дрие. В страхе перед социализмом топчет все свои убеждения,

готов даже примириться со знатью и духовенством.

Октябрь.

Читая книгу медика Жерди «Философское описание ощу

щений», я размышляю: какая превосходная работа была бы

для какого-нибудь Мишле — вместо того чтобы изучать птиц и

насекомых *, тему уже не новую благодаря Бернарден де Сен-

Пьеру, обратиться к совершенно неизвестной области, выходя

щей за пределы медицины, к Ребенку; завести дневник на

блюдений за ним, рассказать, как день за днем пробуждается

восприятие в этом микрокосме человека, проследить за его раз

витием от первых проблесков сознания до расцвета разума,

когда распустится интеллектуальная роза его мозга.

Никто не отметил, — хотя это бросается в глаза, — до какой

степени Бальзак усвоил язык Наполеона, язык коротких, вла

стных фраз, как бы замкнутых в себе, язык, сохраненный

182

Ласказом в его «Мемориале Святой Елены», а еще более — в

«Беседах» Редерера, — и вложил его в уста своих военных, са

новников, гуманитариев, от речей в Государственном совете до

тирад Вотрена.

Один здешний буржуа сказал своему сыну: «Ты богат, го

вори громко!» < . . . >

Состязание в фальсифицировании продуктов менее чем

за сто лет дойдет до того, что в обществе пальцем будут пока

зывать на человека, поевшего один раз в жизни настоящего

мяса, взятого от настоящего вола. <...>

Смешные, забавные, подлинно провинциальные типы, по

данные с легкостью Мюссе и юмором Гейне, при чуть-чуть на

меченных реалистических особенностях, нужных лишь в каче

стве опоры, но без тяжеловесного протокольного реализма

Шанфлери, могли бы внести в наш театр нечто новое.

И мне приходит на ум интереснейший тип моего детства,

старый Дуайен, по прозвищу «Прощай Масленица»; тот, кто,

давая званый обед после нескольких месяцев вдовства, сказал,

возведя глаза к небу и поглощая ветчину: «Бедная моя жена!

Вот кто умел солить окорока!..»

Он был полностью порабощен этой женщиной, к которой об

ращался: «Сударыня!» Лакомка; супружеская жизнь, как это

бывает в провинции, основывалась на совместном обжорстве.

Боевой товарищ моего дяди; никогда не торопился идти в