Читаем Дневник. Том 1 полностью

ной полутьме солнце перебегает от одного дерева к другому,

опоясывает их светом, расчерчивает то вверху, то внизу, обво

лакивает и оплетает их среди этого зеленого полумрака, как

серебряные коклюшки.

Над вашей головой, в вышине, среди искрящейся листвы,

кусочки голубого неба, листья, смыкаясь и размыкаясь, то

скрывают их, то приоткрывают вновь. Всюду вокруг вас подни

мается изгородь из линий, все время мешающая зрению, не

дающая ему пробиться за эти тесные пределы. А вон там, да-

леко-далеко, несколько узких голубых линий, похожих на про

светы в ставнях: там уже кончается лес. В тени, где вы стоите,

все пронизано, испещрено, усеяно солнечными зайчиками, ко

торые скачут от листка к листку, бегают, играют, качаются в

прозрачном сумраке. Над тропинкой, пересеченной светлыми

полосками, проносится, как серебряная молния или сверкнув

шее олово, живой зигзаг — от тени к свету и от света к тени, —

две белые бабочки, ищущие друг друга. < . . . >

Альфонс установил и распределил, как государственный

бюджет, всю свою жизнь. С похоронами отца покончено, — те

перь он обдумывает, в каком халате явиться в свадебную ночь

перед своей будущей супругой. Он не любит предаваться удо

вольствиям и терпеть не может, когда им предаются другие.

1 Тихо, тихо ( итал. ).

174

Он не замечает своих ближних. В его замке нет бильярда, по

тому что он сам не играет; не было б и отхожего места, если

б он сам не переваривал пищу. Сердцу этого двадцатипятилет

него малого семьдесят лет, — возраст его отца.

30 июля.

Все это время — полное отсутствие физической и духовной

деятельности; сонливость такая, что могли бы спать по восем

надцать часов в день; при пробуждении веки тяжелые, как и

голова; взор — но не мысль — перебирает книги, лениво пере

ползая с одной на другую; что за ужас делать меньше, чем ни

чего; голова пустая, а меж тем — тяжелая; в кровь как бы на

хлынула лимфа; вялая скука, мышление и движение так же

тяжелы для нас, как для висящего на ветке ленивца, которому

нужен целый день, чтоб от нее отцепиться; при таком состоянии

духа ничто не может встряхнуть — даже оргия или зуд тще

славия.

Это — болезнь, поражающая ушедших на покой лавочников,

всех, кто прекратил свою деятельность, всех, у кого голова

слишком долго отдыхает, — поражающая и нас, ибо уже пять

месяцев мы не живем за пределами нашей жизни — в творче

стве, во имя идей.

2 августа.

В текущей литературе поистине значительный и благород

ный тип литератора — это Сен-Виктор, мысль которого всегда

живет в непосредственной близости к искусству или к гуще

больших идей и больших вопросов. Смакуя свои любовные по

хождения и причуды путешественника, он живописует перед

вами Грецию, затем — Индию, как бы вернувшись из мира

мечты, он пылко и неистово, глубоко и красочно говорит о про

исхождении религий, обо всех волнующих загадках человече

ской истории, восходит к колыбели мира, к истокам общества;

он благоговеет, он полон почтения и восторга, он преклоняется

пред этим монументом человеческой нравственности — Антони-

нами и, как Евангелью, воздает хвалу самой высокой морали

на свете — морали Марка Аврелия, мудреца, владыки мира и

родных холмов. <...>

Август.

В XIX веке Италия — это страна, где, кажется, нашли

себе убежище вся фантастичность и неправдоподобие евро

пейской жизни. Она восприняла, она сберегла комедии, драмы,

175

запутанные фабулы, катастрофы, горести и нелепости, которые

для поэтического ума могли бы стать настоящим театром, рас

положенным между небом и землей. <...>

Август.

Нет ничего более унылого и способного дать понятие об

убожестве театрального и драматического искусства пусто¬

мель, чем эти сомнения, эти поиски на ощупь, приступы отчая

нья, перечеркиванье написанного, — все, что мы наблюдаем у

Марио * уже несколько дней. Вот он работает над пьесой —

и двадцать раз она переменила фронт, перемерила, как платья,

кучу идей, кучу характеров, перестроила свои сцены по воле

случая и «орла или решки», вчера — ради оправдания курти

занки, сегодня — ради изображения несчастий, причиняемых

стариковскими страстями, завтра — ради вывода, что утрата до

стоинства ведет к утрате отцовской власти. Марио занят только

сплетением интриг, каркасом пьесы, как китайской головолом

кой, повторяя наивно и надменно: «Остроты? Я их вставлю

после... Стиль? Его, видите ли, я нахожу, когда пьеса уже за

кончена. Я написал «Фьяммину» за три дня». Можно подумать,

что стиль — что-то вроде каллиграфии! Можно подумать,

стиль — не сама плоть и кровь мысли, не обновление и преоб

ражение старой, но бессмертной комедии человечества. Эта не

удовлетворенность, эти ошибки, тягостные потуги, выпрашива-

нье советов, различные ухищрения — вот наказание для тех

баловней успеха, что гонятся за ним, а не трудятся для бога,

которого носят в себе; их замыслы лишены нравственной вы

соты и благородной веры, составляющих, на мой взгляд, непре

менное условие того, чтобы люди и их творения не были

забыты. В глубине души мы опечалены из-за этого малого,

очень приятного, очень простодушного, очень общительного,

человека, менее всего зараженного литературщиной, если не