Читаем Дневник полностью

Пришлось раздеваться. Я, Солофненко, Иваницкий не отстаем от офицерской роты. Волны со страшным шумом, пенясь, набегают на берег, отскакивают назад, новый вал, пенясь, перебегает через этот и снова набегает на берег, и с шипением пена всасывается в песок. Когда я зашел в воду по пояс, у меня захватило дух. Зуб на зуб не попадет, страшно холодно. Даже сейчас, в Катерлезе, у меня спазмы сводят горло, так было холодно. Зашел по грудь. Налетевшая волна окатила меня, прикрыв с головой. Одежа в руках мокрая. Нас налезло в катер человек 35. Борта низко над водой. Вот-вот волна зальет катер. Мы все одеваем кое-как мокрую одежу. Холодно, черт бы его взял, но это все для меня ничего. Я молил Бога, скорее бы на пароход, а там я спасен. Катер с трудом идет против ветра, зарываясь носом в волну. Он взял больше, чем надо, народу. Наконец мы у парохода «Амвросий». Борт катера бьется о борт парохода.

– Крепи концы! – кричит с мостика парохода капитан. – Не допускай к винту!

Катер трещит и движется по борту парохода. Мы кое-как перелезаем на пароход. У «Амвросия» что-то сломалось, не то винт, не то черт его знает. Катер ушел опять. Раненых унесли в каюту капитана, а мы полезли в угольный трюм. «Слава богу, – думал я, – я на корабле, теперь бы только попасть в Крым, и я дома». Катер долго шел со второй партией. Чуть не затонул. Волны страшные.

– Ну, все тут? – кричал полковник Логвинов на катер.

– Капитана Залесского нет, и его вестового! – ответили с катера.

– А где они?

Никто не знал. Дорогой, когда отходили, никто не видел их. Уже темнеет. Катер пошел опять к берегу. Я стоял на палубе и наблюдал всю картину. Море было черное, по всему морю, начиная от горизонта, бегали белые гребни пены и, набегая на нос корабля, высоко взлетали вверх. Наш пароход стоял носом к ветру и подымался вверх то носом, то кормой. Капитан на мостике что-то кричит. Команда заволновалась. Оказалось, катер выбросило на берег. Пароход дает сигналы на миноносец. Оттуда понеслось к берегу две шлюпки. Наши все, несмотря на холод и дождь, вылезли наверх. Через полчаса шлюпки вернулись обратно с командой катера. Его невозможно вытащить. Наших на берегу нет никого. Очевидно, капитана захватили или жители хутора, или его убило, а вестовой, очевидно, удрал. Вестовой был красноармеец Богачев, который мне сдался в Брыньковской в штабе батальона. Он был хороший парень, но Залесский над ним страшно издевался, и Богачев, вероятно, из-за такого отношения не захотел ехать с нами и остался. Прибыл буксирный катер с заставой, которая была под командой Валиева. Когда катер подошел к пароходу, Валиев, увидя на палубе «Амвросия» полковника Логвинова, закричал: «Рота, смирно! Равнение на прямо!»

Значит, Кубань покинули все. Первые высадились, и последние ушли. Кроме убитых и случайно брошенных раненых, не осталось там никого. Приехало 3 батальона, человек 800, а уезжает два батальона, человек 120. Человек полтораста раненых уехали раньше. Жалко 3-й гренадерский батальон, так и погиб ни за что. Прощай, Кубань! Вероятно, навсегда!

«Бум! Бум!» – ухнуло два орудийных выстрела из миноносца.

«Бах-ба-ах!» – разорвалось на берегу.

Выброшенный катер разлетелся в щепки.

Заработала машина, пароход начал поворачивать, сильно закачавшись на волнах. Мы пошли.

Прощай, Кубань! Плохо ты нас приняла! Но и мы были нахальные гости!

У нас на пароходе стоят лошади из батареи. На палубе орудия, зарядные ящики, двуколки. Лошади тесно жмутся на скользкой палубе, скользят и падают. Они грызут доски, которые набиты по бортам. Одна лошадь упадет, и все валятся. Голодные страшно.

Я полез в трюм. Темно и тепло. Во рту солено от воды, глаза режет, и тошнит от качки. А наверху свистит ветер в снастях, и старик капитан, не сходя с мостика, беспрерывно дает звонки в машинное отделение. Жутко на море в бурную погоду[182].

25 августа. Азовское море. Под утро буря стихла. Море немного успокоилось. Утро наступило солнечное, теплое. Пароход идет полным ходом. Слева все время виднеется берег – это Кубань, там большевики. Вылезли на палубу просушить влажную одежду. Я целую ночь не спал. Страшно болел зуб. Лошади стоят, понуря головы, на палубе, изредка то одна, то другая просовывает голову за борт, хотят пить. Почему им не дадут воды? Воды на пароходе сколько угодно. Выдали черную муку. Мы замесили ее на морской воде и лепим пышки. Я с Солофненко выпросили на кухне места на плите и печем прямо на плите коржи. Едим вкусные, по бокам горелые черные, а внутри сырые «пышки», попадается шелуха ячменя. Пароход поворачивает влево. Вот и пролив, вновь крымский скалистый берег, на нем маяк Еникале, слева таманский низкий берег.

Перед нами пролив. Капитан держит путь в пролив. Наш капитан, бородатый старик, видно, старый морской волк. Он говорит, что вчера миноносец принял радио, что Тамань еще в наших руках и красных там нет. Идем посреди пролива.

«Бум!» – грянул выстрел из Тамани.

«Виииуууухх!» – жалобно простонал снаряд над «Амвросием».

«Чах!»