Читаем Дневник полностью

– Почему………. не отвечаете?.. Дайте мне мерзавца, коменданта станции.

– Убежали… – пищит баба. – Не могу… снаряд…

– Ах, сволочи, уже убежали! – кричит в трубку Дьяков. – Но мы вас и в Екатеринодаре найдем, краснопузая сволочь!

– Винтит гайка! – засмеялся он, бросая трубку. Сильно бьет красная артиллерия. Но безрезультатно. По всему полю вздымаются столбы разрывов. В воздухе беспрерывный вой снарядов.

По путям идет командир с адъютантом, сбоку насыпи ординарцы ведут за ним лошадей.

– Господин полковник! – кричим мы ему. – Они бегут из Тимашевки, приказано очистить станцию!

– Сейчас приказывают бронепоезду уходить! – кричит Дьяков, держа у уха трубку. Действительно, раздался раскатистый гул тяжелого орудия, и артиллерийская стрельба утихла. Страшно трещали винтовки и рокотали пулеметы. Уже слышно «ура!». Роты ворвались в станицу. Командир, адъютант и ординарцы поспешно садятся на коней.

– Садись! – кричит Дьяков, налегая на передачу дрезины.

Я выключил аппарат и на ходу вскочил на дрезину. Мы мчимся по путям на станцию. Дрезина с шумом несется под уклон. Еще кое-где такают винтовки, но редко.

Мы обгоняем наши цепи. Они бегут по скошенному хлебу, обгоняя друг друга, тяжело дыша, каждый старается первый вскочить на станцию. К нам на дрезину прицепилось человек 12. Едва можно качать. Дружно нажимаем на передачу и с гулом летим. Дрезина с треском прыгает на стрелках и покатила по главному пути. А что, если на стрелках заложена пироксилиновая шашка? Вали кулем! Опосля разберем. Влетаем на перрон.

Какой-то человек выбежал из вокзала и бросился удирать по пути. Мы соскочили с дрезины и прицелились из винтовок.

«Трах! Тах! Трах!»

Он, пригинаясь, полез под вагоны и скрылся. Несколько человек лезло под вагонами. Мы начали по ним стрелять. Правее насыпи шагах в трехстах бежало человек 20. Мы открыли огонь по ним. Настроение у всех было такое. Пусть хоть полк идет против нас, все равно разобьем.

Врываемся в зал 1-го и 2-го класса. Пусто. Кто-то выстрелил в потолок. Штыками сдираем со стен большевицкие плакаты.

Вбегаем в контору. Перепуганная барышня выглядывает из-за шкапа. Окно в конторе вылетело, и часть стены вывалило нашим снарядом.

– Вы кто такая? – кричит Дьяков на барышню.

– Я… я… телеграфистка…

– Здесь есть красные?

– Не знаю, они бежали… ничего не знаю!.. – лепетала она.

– А револьверы есть у вас?!

Я, пользуясь моментом, беру со стола карандаши, книгу для записи поездов и штемпель… Последний положил обратно. Взял хорошую кожаную сумку.

Барышня плачет, с нею обморок.

– Успокойтесь! Успокойтесь! – говорит Дьяков, помогая ей сесть на стул и подавая воду. – Мы не звери… Мы не красные…

Но барышня всхлипывала и не могла выговорить ни слова.

В контору входит начальник дивизии генерал Казанович со штабом.

– Аппараты целы? – спрашивает генерал.

– Целы! Целы! – говорит успокоившаяся барышня.

– Дайте мне Екатеринодар!

Барышня стучит.

– Есть ток?! – удивляется генерал.

– Есть!

– Передавайте, – говорит генерал барышне, – белые обошли нас, что делать с бронепоездом…

Телеграфистка стучит. Слышен стук ответа, и лента, шурша, вылазит из-под пишущего колесика, извиваясь змейками по столу.

– Приказываю вторично, отойти… – читает барышня.

Генерал Казанович диктует:

– Прошу приготовить мне в Екатеринодаре хорошую квартиру…

– Кто говорит?.. – читает барышня ленту.

– Говорит генерал Казанович! – диктует начальник дивизии.

– Готова хорошая квартира, – медленно читает барышня ленту, – между двумя столбами с перекладиной…

Аппарат дает какие-то перебои.

Барышня недоуменно смотрит на ленту. Лента медленно вылазит из часового механизма и, изворачиваясь спиралью, вьется по столу.

– Что такое? – нетерпеливо спрашивает генерал.

– Ваше превосходительство… Ваше превосходительство… – читает барышня.

– Слушаю, генерал Казанович! – диктует заинтересованный генерал.

– Я полковник Скакун[162], – читает барышня, – у меня две тысячи шашек, сейчас вышел из камышей, включился и слыхал ваш разговор, куда прикажете идти…

– Идите в Тимашевку! – диктует генерал.

Едва барышня это выстукала, как аппарат перестал работать. Стрелка гальваноскопа нервно закачалась и вдруг стала неподвижно вертикально.

– Линия обрезана! – говорит барышня.

Я несусь в станицу разыскать наших, страшно хочу жрать и пить. Подбегаю к одной хате, у ворот молодой хозяин и его жена.

– Здравствуйте!

Они приветливо здороваются.

– Можно у вас воды напиться?

– Давайте баклажку! – говорит баба, снимая с меня фляжку.

– Не нужно в баклажку, я так напьюсь!

– Що там так?[163] – махает баба руками, убегая с баклажкой.

– Ну, как большевики? – спросил я молодого хозяина.

– Да как! – вздохнул он. – Если бы не вы, то не знаю, что и было бы. Описали всю пшеницу, хотели реквизировать, а вчера объявили мобилизацию. Да я не пошел, до сегодняшнего вечера по суседях скрывался. Спасибо вам. Теперь и я слободен, и моя пшеница цела.

Бежит баба, несет целый хлеб и фляжку молока.

– Зачем! – говорю я. – Я воды просил…