Читаем Дневник полностью

– Скорее ключ, скорее! – кричит он, запыхавшись. Я соскочил, и мы легли за насыпь. Пули отчаянно визжат и впиваются в насыпь.

Мы принялись отвинчивать гайку. Но оказалось, не так просто. Одним ключом ничего не сделаешь. Гайка вертится вместе с болтом. Что делать? Дьяков пыхтит, пыхтит, мы налегаем на ключ, но гайка не поддается. Я внимательно осмотрел рельсу. Оказывается, если даже мы гайки отвинтим и выймем болты, то нужно будет еще вынуть костыли из шпал, чтобы сбросить рельсу, а если мы костылей не выймем, то бронепоезд все равно пройдет.

В это время два снаряда с визгом разорвались около нас, затем третий – совсем близко. У меня уже у самого развинтилась гайка.

– Едем обратно! – сказал я Дьякову.

– Подожди! – крикнул он. – Надо что-нибудь сделать!

– Ну что ты сделаешь?

В это время в воздухе хлопнула шрапнель и вокруг нас со звоном посыпалась картечь.

– Да! Едем! – крикнул Дьяков, прячась за насыпь.

У меня мелькнула мысль.

– Давай перевернем дрезину на пути – все-таки задержим бронепоезд!

– Здорово! – согласился Дьяков.

Мы сняли дрезину с рельс и кое-как поставили ее поперек пути и, пригибаясь, побежали за насыпью обратно.

Командир полка поблагодарил нас за догадливость. Цепи отошли шагов на сто и залегли между копнами. Правый фланг наш уже был у станицы. Бронепоезд пускал снаряды, но не двигался дальше. Почему? Неизвестно. Или он предполагает, что мы подложили под рельсы шашку, и боится? Уже солнце садилось, когда на западе по дороге поднялось облако пыли, оно все приближалось и приближалось. Что такое? В чем дело? Все смотрят туда.

– Батарея! Батарея! – раздались радостные крики.

– Алексеевская батарея!

Батарея неслась карьером. Быстро снялась с передков. Уже наводят орудие. Дух у всех поднялся.

– Ай да молодцы! – раздаются похвалы.

«Бу-ух! Думм!»

Первый снаряд разорвался около самого бронепоезда. Наверное, задел его. Ура! Бронепоезд удирает.

Наша батарея начала бить по вокзалу. Цепи наши начали перебежки. Правый фланг уже вошел в станицу. Без сомнений, станица наша. Мы опять поставили дрезину на рельсы и двинулись вперед.

Влево от нас на дороге движется туча конницы, она несется рысью с черными знаменами с черно-красными значками и волчьими хвостами, идут густыми колоннами – это конница Бабиева, она сегодня утром выгрузилась и сейчас же двинулась в обход. Конницы масса, и конница превосходная. Ну теперь уже красные не страшны нам.

Ст. Джерелиевка.

Ночь. На улицах станицы столпотворение. Идут обозы и обозы, которые сегодня выгрузились. Конница, батареи, опять обозы, какое-то кабельное отделение, какое-то управление, интендантство. Спали у одного казака, угостил хорошим ужином: галушки с курятиной, курица жареная, чай с молоком, хотели уже ложиться спать, хозяйка несет яичницу с салом, потом арбузы. Легли в час ночи.

4 августа. Часов в 7 утра двинулись по железной дороге. При выходе из станицы гляжу, наши бегут на курган. Я понесся туда. Оказывается, на кургане зарыты наши взятые в плен гренадеры, которых, говорят жители, здесь ночью красные рубили. Их отрывают. Жители говорят, что они видели, как командира батальона и сестру милосердия красные погнали дальше на станицу Роговскую. Выступаем из станицы, за нами теперь движется масса обозу, два военных училища. Наша дивизия идет по железной дороге, влево пошла в обход конница Бабиева, вправо от железной дороги пошла конница генерала Шифнер-Маркевича[159]. Красных и не слышно. Мы едем по линии и с удивлением смотрим на шпалы. Все шпалы – как одна – чем-то острым перерезаны – свежий след. Он начинается от Джерелиевки. Очевидно, наша батарея повредила-таки бронепоезд, и его тащат на буксире. Влево по грунтовой дороге идут ямки, ямки, след от громадных колес. Это, говорят, прошел трактор красных[160]. С тяжелым орудием. Жители говорили, что у них здесь два трактора.

Идем уже около часа. Солнце отчаянно печет, пить хочется. Вправо маячит хуторок. До него верста. Несколько человек помчались туда воды напиться. Я захватил четыре фляжки, тоже понесся туда. Подбегаю к крайней хатке, здесь несколько человек наших окружили какую-то бабу, я подбежал к ним.

– Да ты говори толком! – кричал ей один офицер с наганом за поясом без кобуры. – Белый он или красный?

– А господь его знает! – говорила перепуганная баба.

– Да где он? Веди нас к нему!

– Что такое? – спросил я.

Но никто мне не ответил. Баба повела нас за собой в амбар.

– Где? Здесь? – спросил тот же офицер, входя первый в амбар.

Мы пошли за ним.

– Здесь! – указала баба в закром.

– Братцы, товарищи! – раздалось из закрома. – Я ранен…

– А ну-ка вылазь! – крикнул офицер, заглядывая в закром. – Да это наш! – воскликнул он. – Капитан Соловьев.

– А вы? Наши… свои… – залепетало в закроме. – Господи! Благодарю, благодарю тебя!

– Да это капитан Соловьев! – закричали офицеры, заглядывая в закром. – Гренадерского батальона.

Из закрома, едва-едва падая от слабости, вылез капитан Соловьев 3-го батальона. Лицо у него было в крови. Он был в одном белье. Оно было все в черных пятнах от крови.

– Свои, свои! – крестился он и плакал.