Читаем Дневник полностью

Иваницкий заметил, что кто-то перелез через забор и рвет абрикосы. Иваницкий обежал вокруг сада, чтобы отрезать вору дорогу на улицу, и крикнул:

– Стой, кто здесь?!

Из куста раздался жалобный голос.

– Это… это… Ива… Ива… Иваницкий?

– Я… а ты кто?

– Я, я, я – Вишневский!.. Я немного… Мне Шапарев сказал…

Я подбежал к ним. Вишневский был высокого роста, лет 35, но застенчивый страшно.

Мы удивились ему.

– Ведь мы же просили тебя, – сказали мы ему, – приходи, если хочешь, прямо в сад, зачем же ты пошел красть?

– Да я, я… не знаю… – говорил он испуганно.

– Ну иди, – сказал ему Иваницкий. – Вон посреди сада дерево, там хорошие абрикосы!

Вишневский пошел.

Возле того дерева была привязана цепная собака. Как она его не тронула – не знаю. Но собака умная. Днем она на нас кидается, а ночью идешь мимо нее с винтовкой – лежит спокойно.

3 июля. Идут усиленные занятия. Завтра приказано построиться с сумками, винтовками, фляжками. С полной выкладкой. Говорят усиленно, [что] едем в десант.

4 июля. Был осмотр выкладки. Занимались в саду под абрикосами. Занимался поручик Бубликов. Он хороший человек. Лежим под деревом и едим абрикосы.

5 июля. Сегодня работал на току у соседа. Крутил веялку. То я кручу – Солофненко насыпает, то Солофненко крутит – я насыпаю. Грязные, пыль и пот по всему телу. Зато обедали и ужинали хорошо. Работали с 5 часов утра и до 8 вечера. Генерал Врангель издал приказ, чтобы войска на местах стоянок помогали крестьянам убирать хлеб за плату по соглашению. Висит новый закон о земле, где земля передается крестьянам в собственность.

6 июля. Вечером в 8 часов. Кончили веять пшеницу. Перевеяли ворох три раза и снесли зерно в амбары. Навеяли пудов 500. Получили за работу по 4000 рублей. Помылись. На завтра приглашают работать на молотилку, 5000 рублей в день, и работа легче. Но мы решили завтра идти погулять в город.

7 июля. Сегодня с Солофненко ходили в Керчь. Весь заработок оставили в городе. Парикмахеру 50 рублей. Купальня 50 рублей. Белый хлеб 300 руб. фунт. Табак, мыло. Остальные отдам хозяйке за молоко.

11 июля. Скука страшная, делать ничего не хочется. Сидим целый день в мастерской. Поручик Лебедев босиком лезет в мастерскую и начинает от скуки философствовать о кубистах, футуристах. Шапарев, отдуваясь от жары, ходит по мастерской в одних штанах и бормочет себе под нос: «Чы ни[133] пошли бы вы все…»

15 июля. Ну и жара. Село все из камня. Прямо жжет и сверху и снизу. Нечего и писать. Кормят скверно. Куприянов часто ссорится со всеми, на дежурстве спит, но хитрый парень.

Когда его подпрапорщик Мартынов начнет пробирать, он говорит:

– Виноват, господин поручик!

– Что, что… что вы сказали? – смягчается Мартынов, переходя от «ты» на «вы».

– Виноват, господин поручик! – не моргнув глазом повторяет Куприянов.

– Гм… гм… да-с… пока еще не подпоручик… – млеет Мартынов, мечтая о двух звездочках, как Шапарев о подпрапорщике.

20 июля. Ура! Едем в десант! Прощай керченское молоко, вода, камса, противные абрикосы, от которых у меня давно понос. Сегодня наш полк переходит в село Карантин. Хотя начальство ничего не говорит, но на устах у всех поход. Довольно! С Пасхи засиделись. 4 месяца. А, признаться, не особенно хочется ехать. Генический десант еще до сих пор не выходит из памяти. Сегодня целый день мотали линии. Не ел до вечера. Устал страшно. Пишу эти строки, сидя у стола, на котором лежит сумка, тесак, скатка, фляжка. Сейчас уйду с мастерской. Хозяйка стоит у дверей – очевидно, боится, чтобы чего не унесли. Не знаю, что здесь можно унесть. Печку или трехкопеечный стол. Нас сменяют юнкера Корниловского военного училища. Они разматывали свои линии следом за нами. Работали неумело, видно, у них была мала практика. Мы быстрее сматывали, чем они разматывали. Мы им сказали, что ожидать их не будем, а если они хотят проследить, как у нас была налажена связь, то пусть прямо ложат линию на землю, а не цепляют к шестам. Они послушались. Ну! Пропала их линия! Пришли сюда какие-то калмыки. Бабы их боятся. Жители здесь напуганы прошлогодним усмирением восстания, когда чеченцы не разбирали виновного и невиновного, и просят, чтобы мы не уходили[134]. Нет, довольно попили нашей кровушки. Юнкера останутся на охране Керченского полуострова.

Погрузили мастерскую. Шапарев мне говорит, что чиновник Щетковский думает ехать с женой на подводе, «но мы ему не дадим! – смеется он. – Погрузи так подводы, чтобы ему не было места!». Я постарался. Двинулись. Проезжаем мимо квартиры Щетковского. Он выбегает на улицу:

– Куда же вы едете, а я?!

– Я не знаю! – пожал плечами Шапарев и не остановился.

– Возьмите же меня! – взмолился Щетковский.

– Давайте возьмем! – сказал я Шапареву.

Тот поморщился, но остановил подводу.

Щетковский уселся на задок, жена его держала узелок с пирожками и разной дрянью. Вечер. Проходили Керчь строем. В колонне по четыре. Я шел за взводного первого взвода. Публика удивленно смотрит, куда это движутся войска. Настроение у всех приподнятое. Неизвестность – и радует и пугает.