Читаем Дневник полностью

9/IV. Сегодня вечером грузимся на пароход, уезжаем обратно. Едем опять в Керчь. Говорят, красные теперь будут ожидать нас в Керченском проливе и могут потопить. Ночь наступает. Приказано готовиться. Но мы всегда готовы.

Идем на подводах к морю. На море мерцают огоньки. Это пароходы, они выслали за нами лодки. Но лодки не могут подойти к берегу – мелко. А мы не хотим лезть в холодную воду. Решили ехать на подводах к лодкам. И вот по очереди ездим. Идем в воде до тех пор, пока лошади начинают плавать. Затем к бричкам подходит лодка, мы перелазим в лодку. Матросы гребут. Лодка натыкается на мель. Здесь уже приходится слазить в воду и толкать лодку. Затем опять едем. Подходим к катеру. Катер везет дальше в море, и опять перелазим на пароходик «Société».

– Лезьте все в каюту, – кричат на пароходике.

В каюте уже полно – душно, накурено.

Два английских катера и наше «Сосите» сталкивают с мели ледокол «Гайдамака». Ледокол еще осенью 19-го года сел на мель. Всю зиму он стоял во льду, а команда жила на берегу. Три буксира стальными тросами тащат ледокол. У нас машина пущена на полный ход. «Сосите» весь дрожит, а ледокол и не двигается. Матрос в каюте говорит: «Наверху на пароходике сейчас никого нет, потому что если перервется стальной трос, то с палубы сметет все».

Около получаса машина работала полным ходом, вдруг вздрогнула.

Где-то раздалось «ура».

– Пошел! Пошел! – закричали наверху. Ледокол сдвинули. Мы вылезли наверх. За нами в темноте плыла какая-то масса, вся в огоньках. Это «Гайдамака». Он большой ледокол с двумя дальнобойными морскими орудиями.

Красные, вероятно, догадываются, что мы грузимся. Только ночь скрывает нас от их взоров. А ночь хорошая, теплая, апрельская. С высоты неба мерцают миллионы звездочек. Катер мерно дрожит на сонных волнах, и на звездном небосклоне неподвижно вырисовывается мачта с толстыми канатами и труба катера. Офицеры, усевшись на носу, поют «Песнь капрала перед казнью» Беранже.

Вытягивает высокий тенор, а хор подхватывает:

«Раз, два!» – отрезают басы, а тенор опять выводит:

Их слушает тихая весенняя ночь, яркие звезды, вся команда пароходика, капитан с женой и, наверно, большевики, ибо они близко, в полуверсте, и не стреляют. А тенор, солидно выдерживая такт, выводит:

И многие поникли головами. Да, вероятно, думал каждый из поющих, «наша слава пропала», слава Карпат, Мазурских озер, Бзуры, Сана, Золотой Липы, Эрзерума, Первого похода, Царицына, Орла[112], и никнут головы все ниже и ниже, и ищут они причину, разгадку всего, а тенор грустно продолжает:

Невольный вздох вырвался у слушателей.

вскрикнул тенор.

«Раз, два!» – отрезали басы.