Читаем Дневник полностью

– Почему вы не стреляете по тому берегу?! – кричит он на начальника заставы, забывая про свое звание, все равно голый, и, схватив «Люис», стал сам стрелять по Геническу. Полковник Звягин вышел из-за хаты и начал стрелять по тому берегу из винтовки.

Здесь узнаем друг от друга о погибших товарищах. Подпрапорщик С…… из нашего села, говорят, уже доплыл почти до этого берега, но пуля попала в голову, и он скрылся под водой. Только красное пятно несколько секунд обозначило на воде место его смерти. Один офицер тоже доплыл почти до берега, но потом, очевидно выбившись из сил, крикнул, перекрестился и утонул. Другой попал под доски пристани, разбил голову, чуть не захлебнулся, но вынырнул. Сестра его перевязывает, а он, бледный, сидит голый и не верит, что жив. Вспомнился мне случай, когда я садился в лодку, один капитан-самурец подскочил к Звягину.

– Господин полковник, – сказал он, – я плавать не могу. Разрешите сесть в лодку!

– Переполнена! – ответил полковник Звягин.

Капитан спокойно вынул наган и застрелился.

– А я хотел перебросить сюда наган! – говорил один ординарец. – Да не докинул.

– А я с наганом переплыл! – хвалился другой.

– А где командир полка? – спросил кто-то.

– Он сидел на том берегу! – ответил один ординарец. – Я ему кричу: «Господин полковник, раздевайтесь!», а он говорит: «Я не могу бросить полка!»

Наши вылазят из окопов и бредут в тыл, идти нужно по косе версты 4 до первой деревушки. Красные бьют из Геническа по косе. Ведь коса внизу и вся как на ладони. Я тоже пошел.

– Алексеевцы! – кричит кто-то из окопов. – Оставайтесь, берите винтовки!

– К чертовой матери! – ругались наши и уходили.

Пули визжали через головы, мимо ушей, впивались в песок, у самых ног. А мы все шли. Медленно, усталою походкой. Да и нельзя было быстро идти – сыпучий песок. Каждую секунду жду: вот-вот попадет пуля. Рядом бредут голые алексеевцы. Им идти еще хуже: песок, ракушки, ноги у всех в крови. Со мной рядом шагает артиллерист в форменной офицерской фуражке – голый.

Уже вечереет, солнце заходит, становилось прохладнее.

– Осталось орудие? – спросил я его.

– Да! – ответил он. – Но оно для нас сейчас безвредно, замок в воде!

– Жаль, хорошее было орудие!

– Такое г…. мы всегда найдем, – вздохнул он, – а вот людей так жаль, ведь какие были люди?!

– Вам холодно?! – спросил я его. – Разрешите предложить вам мою шинель?

– Очень благодарен, – сказал он, одевая шинель. – Когда придем к жилью, я вам возвращу ее.

Несколько пуль взвизгнуло над нами.

– Разойдемтесь, – сказал артиллерист, – а то привлекаем их внимание.

Прошли одно проволочное заграждение, подходим ко второму. Здесь уже редко-редко взвизгнет шальная пуля – далеко. За вторым заграждением стоят орудия в блиндажах. Они бегло бьют по Геническу.

За заграждением сидят на травке наши, поджидая остальных. Все почти голые. Корнев, Лебедев, Васильев, Гильдовский, Павлов и два поручика – здесь. Они до взятия Геническа как-то пробрались к морю, нашли небольшую целую лодку – и благополучно переехали на стрелку, прихватив с собой и адъютанта полка. Они не только ничего не потеряли, но даже у поручика Лебедева был где-то зажатый английский телефон, а у Корнева фунта два масла, еще из имения Филиберга.

Они очень обрадовались мне, считали, что я погиб. Поручик Лебедев предложил мне шинель, но я отказался, хотя того офицера, которому дал шинель, утерял из виду.

Алексеевцы всё подходили и подходили. Все сидели молча, лишь кое-кто тихо переговаривался, делясь впечатлениями пережитого дня. Сегодняшний день мне показался как целый месяц. Я не верил, что мы еще сегодня утром спокойно пили молоко в Изгуях, затем взяли в плен пулемет, казалось, это было дня три тому назад.

Вечер наступил полный. Сумерки спускались на косу. Стрельба утихла, как будто ее и не было. Стрекотали кузнечики, кричала какая-то птица. Зажглась вечерняя звезда.

Где-то далеко-далеко ухали орудия. Говорят, наши прорвали фронт на Сиваш и взяли Новоалексеевку – это, кажется, всего один пролет от Геническа. Из заставы приближалась к нам тачанка. На ней сидел наш командир полка. Он переплыл Сиваш последний. Ему где-то раздобыли шубу, и он, голый, закутался в нее, подняв воротник.

– Полк, смирнооо! – раздалась команда.

«Полк», человек 40 голяков, встал смирно.

Тачанка поравнялась с нами.

– Здравствуйте, дорогие… – как-то вскрикнул полковник и, не договорив, заплакал. Тачанка умчалась.

Мы почти не ответили. Капитан Логвинов[107] горько плакал. Старику жаль было свой батальон. И кому нужен был этот десант? Что мы сделали? Я почти разочаровался в Добровольческой армии. Не знаю, кого и обвинять во всем[108].

Ночевали в селе Счастливцево. Обещали выдать обмундирование, но, говорят, командир Сводно-стрелкового полка полковник[109] Гравицкий[110] не дает. Ночь спал хорошо. Спали на соломе в пустой хате, в которой сидели гуси на яйцах. Ночью одна гуска начала бродить по хате, наступила мне на лицо, я проснулся и перебросил ее на Корнева. Корнев ругался.