Читаем Динамитчик. Самые новые арабские ночи принца Флоризеля полностью

Появление здесь нашего шале явилось результатом посещения его владельцем Парижской выставки 1878 года. Там, среди миниатюрных китайских пагод, турецких мечетей и прочих построек, стояло швейцарское шале, которое настолько приглянулось нашему хозяину, что тот сразу же купил его и распорядился перевезти в Йер, где его заново отстроили. Оно походило на кукольный домик с такими маленькими комнатками, что мы едва могли там повернуться. Однако с веранд открывались прекрасные виды, а рядом располагался большой, густо заросший зеленью сад с извилистыми тропинками и старыми оливами, где гнездились и пели соловьи. С одной стороны нашему взору открывался Иль-д'Ор, а с другой – возвышавшиеся за Тулоном горы. Наша жизнь текла столь тихо и уединённо, что мы почти ничего не знали о событиях в окружавшем нас мире, разве что со слов заезжего британского репортёра. Я помню, что, прежде чем мы узнали о бушующей холере в расположенном всего в трёх милях от нас Тулоне, мы в течение нескольких дней наблюдали низко нависшее над городом тёмное, зловещее облако и ощущали какую-то смутную тревогу. Позже нам рассказали, что в то самое время на улицах Тулона по распоряжению мэра разжигали огромные костры и по ночам люди собирались вокруг них и кружились в вихре языческого танца, неизвестно кем и как вновь привнесённого из глубины веков.

Однако Тулон отличался не только мрачной атмосферой. Я никогда не забуду тот день, когда мы с мужем ехали через плантации роз, из которых производилось эфирное масло. По обе стороны от нас простирались посадки пышно цветущих розовых кустов. От их насыщенного аромата, смешанного с запахом бесчисленных фиалок, кружилась голова. Когда мы спешились на небольшой поляне, где играли солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь кроны деревьев, и журчал прохладный источник, возле которого смеялись и болтали кружевницы в цветастых платьях, мы почувствовали, что нам улыбается счастье.

В Йере мы не поддерживали почти никаких знакомств, за исключением нашего врача доктора Видаля и местного аптекаря-англичанина мистера Пауэлла. От нового города нас отделяли несколько маршей деревянной лестницы, круто спускавшейся прямо на улицу. В двух шагах от неё стояла аптека мистера Пауэлла, что впоследствии явилось для нас благоприятным обстоятельством. Сам аптекарь горел желанием писать. По крайней мере, один его рассказ, довольно неплохой, был напечатан в журнале «Корнхилл». Мне кажется, что моего мужа куда более интересовали успехи мистера Пауэлла на литературном поприще, нежели его собственный роман «Принц Отто», над которым он тогда работал.

Наша жизнь в шале отличалась непритязательной простотой. Готовила я сама, а помогала мне необученная служанка. Кухня была такой крохотной, что я постоянно подвергалась риску или обжечься о плиту, или пораниться об один из торчавших из стены крючьев для сковородок. Когда мы приглашали кого-нибудь к ужину, нашей служанке приходилось подавать блюда поверх голов, поскольку стулья стояли вплотную к стенам столовой, не давая ей пройти. Рынки в Йере отличались разнообразием, там было много прекрасного дешёвого вина, так что мы впервые за всё время смогли жить весьма вольготно, исходя из нашего скромного дохода.

Муж обычно писал с раннего утра до полудня, а я в это время занималась домашними делами. Днём мы вслух читали написанное утром, обсуждали прочитанное и вносили изменения. После этого мы гуляли в саду, слушая пение птиц, и любовались деревьями и цветами или же в сопровождении нашего шотландского терьера взбирались на гору и бродили среди развалин крепости. После ужина мы беседовали или читали друг другу вслух, иногда заходили в гости к мистеру Пауэллу или принимали его у себя.

В то время муж написал статью под названием «Старое кладбище», впоследствии опубликованную вместе с другими очерками в сборнике «Воспоминания и портреты». Скончался один из друзей моего мужа, однако после его смерти вспоминали лишь его многочисленные ошибки, предав забвению сделанное им добро. Муж всегда принимал несправедливость очень близко к сердцу, особенно несправедливость по отношению к безответным усопшим. Он написал очерк, в котором фактически выступал в защиту своего старого друга, а затем, осознав его личностный характер, засомневался, стоит ли его публиковать. В конечном счёте он отослал корректуру сестре своего друга, предоставив ей решать, увидит статья свет или нет. Она ответила требованием незамедлительно её опубликовать. По иронии судьбы, человеку, написавшему «Старое кладбище» и «Защиту отца Дамиена», – в обоих случаях речь шла об «упокоенных в могилах» людях – было суждено в полной мере испытать несправедливое отношение не со стороны врага или незнакомого человека, но со стороны того, кого он со всем основанием считал своим верным другом.