Читаем Динамитчик. Самые новые арабские ночи принца Флоризеля полностью

– Именно их, – кивнул отец. – Люси, ты помнишь Пристли? За два дня до того, как исчезнуть, он вызвал меня на встречу на холме посреди равнины. На десять миль вокруг мы не увидели ни одной живой души. Если в каком-то уголке этой земли мы и могли быть уверены в отсутствии соглядатаев, так это там. Его буквально трясло от ужаса, когда он поведал мне свою историю. Он получил письмо наподобие этого и принёс мне черновик ответа, чтобы посоветоваться. Там говорилось, что он жертвует треть своего имущества. Я умолял его, если ему дорога жизнь, увеличить размер пожертвования, и, прежде чем мы расстались, он написал, что отказывает Церкви две трети. Так вот, через два дня он исчез, исчез на главной улице города в полуденный час и как в воду канул. О Боже! – вскричал отец. – Каким способом они отнимают жизнь у тела? Какую смерть они насылают, что не оставляет следов? Как получается, что плоть и кости, кои веками могут противиться могильному тлену, исчезают в никуда во мгновение ока? Одна мысль об этом внушает больший ужас, нежели сама смерть!

– Но неужели на Грирсона вообще нельзя положиться? – спросила мама.

– Ах, оставь это! – ответил отец. – Теперь он знает всё, что знаю я, и пальцем не пошевелит, чтобы спасти меня. К тому же влияние его невелико, и он подвергается опасности ничуть не меньше моего. Ведь он также живёт на отшибе, пренебрегает своими жёнами и не следит за ними должным образом, его открыто называют безбожником… И если он не купит себе жизнь куда более жуткой ценой… Нет, не верю… Я не испытываю к нему особой приязни, но никогда в это не поверю.

– Не поверишь во что? – спросила мама и продолжила совсем другим тоном: – В конце концов, какое это имеет значение?! – воскликнула она. – Абимелех[2], остаётся только один выход – бежать!

– Бесполезно, – произнёс отец. – Так или иначе, вы окажетесь вовлечёнными в мою судьбу. Бежать отсюда бессмысленно: мы заперты здесь, как люди заперты в своей земной жизни, и нет иного выхода, кроме могилы.

– Тогда мы можем умереть! – воскликнула мама. – По крайней мере, умереть все вместе. Не дай Асенат и мне пережить тебя. Только представь, на какую участь мы будем обречены!

Отец не смог устоять перед её нежным, но в то же время твёрдым натиском, и, хотя я знала, что он не лелеял никаких надежд на успех, он согласился. Он предложил бросить всё, взяв лишь несколько сотен долларов, которыми он располагал на тот момент, и бежать той же ночью, которая обещала быть тёмной и безлунной. Как только слуги заснут, он нагрузит двух мулов снаряжением и провизией, приготовив ещё двух для нас с мамой. Затем мы двинемся в путь через горы по известной лишь ему тропе, чтобы выбраться из этих мест и сохранить свои жизни и свободу. Когда они приняли окончательное решение, я показалась в окне и, признавшись, что слышала весь их разговор, уверила их, что они могут полностью положиться на моё благоразумие и преданность. Я не боялась ничего, кроме как оказаться недостойной своих родителей. И когда отец, всплакнув у меня на плече, возблагодарил небо за ниспослание ему столь достойной и благодарной дочери, я ощутила прилив гордости и воодушевления, заранее готовясь к опасному путешествию, как солдат к решающему сражению.

Мы тронулись в путь незадолго до полуночи. Мы ехали верхом под чёрным, затянутым тучами небом, и вскоре долина, где стоял наш дом, осталась далеко позади. Тропа вела через узкий каньон, по обе стороны которого высились утёсы-великаны, а на дне грохотал бурный поток. Вода с рёвом мчалась по крутым порогам, и нас то и дело обдавало водяной пылью, молочно-белым облаком поднимавшейся снизу. Тропа была очень узкой и опасной, после каньона она вела через голодные степи. Поэтому её давным-давно забросили, проложив более удобные маршруты, так что многие годы там не ступала нога человека. Вообразите себе наши испуг и смятение, когда за очередным поворотом мы внезапно наткнулись на огромный костёр, горевший как бы сам по себе на откосе скалы. На самой же скале красовалось выполненное углем огромное изображение Открытого Ока – символа мормонской веры. Освещённые языками пламени, мы в ужасе переглянулись. Мама разрыдалась, но никто не произнёс ни единого слова. Мы развернули мулов и, оставив огромный глаз охранять безлюдный каньон, повернули назад. Ещё не рассвело, как мы снова были дома, ожидая своей участи.