Читаем Динамитчик. Самые новые арабские ночи принца Флоризеля полностью

Там они поженились, и вскоре на свет появилась я – единственный ребёнок в семье. Отец мой чрезвычайно преуспевал в делах и оставался верным моей матери, и сколь бы удивительным вам это ни показалось, но мне кажется, что по всему миру найдётся немного столь же счастливых домов, чем тот, где я родилась и выросла. Наиболее набожные и правоверные мормоны чурались нас как еретиков и маловеров, несмотря на все наши богатства. Сам Янг, этот ужасный деспот, с неодобрением взирал на то, как состояние моего отца росло день ото дня. О причинах этого я могу лишь гадать. Я жила в окружавшей меня атмосфере мормонских ценностей, в чистоте и вере. Некоторые из наших друзей имели по несколько жён, но таков был обычай, и почему это должно было удивлять меня больше, чем само замужество? Время от времени кто-то из наших богатых знакомых исчезал, его семья распадалась, его жёны и дома делились между церковными старейшинами, а имя его упоминали, лишь затаив дыхание и сокрушённо покачивая головами. Когда я вела себя очень смирно и о моём присутствии, возможно, вовсе забывали, разговоры на подобные темы возникали среди сидевших у вечернего камина старших. Я видела, как они продвигались друг к другу и опасливо оглядывались по сторонам. Из обрывков произнесённых шёпотом фраз я узнавала, как некто богатый, уважаемый, здоровый, в самом расцвете сил, кто-то из тех, у кого я сидела на коленях всего неделю назад, вдруг в одночасье лишался дома и семьи и бесследно исчезал, словно утренний туман. Это было, конечно же, ужасно, но разве не ужасна смерть – вселенская закономерность? И даже если беседа становилась откровеннее, полной многозначительных пауз и кивков, и в ней шёпотом упоминались какие-то ангелы-разрушители, то как малому ребёнку постичь подобные тайны? Я воображала себе ангела-разрушителя так же, как дети в Англии представляют себе строгого епископа или пресвитера, с каким-то смутным почитанием и уважением и без малейшего любопытства. Везде, в человеческом обществе или в дикой природе, основой жизни является страх. Я видела красивые, ухоженные дороги, цветущие посреди пустыни сады, богобоязненных работящих людей. Я наслаждалась любовью своих родителей и простыми радостями своей беспечной и беззаботной жизни. Так зачем мне было докапываться до ужасных тайн, на которых зиждилось наше процветание и благополучие?

Сначала мы жили в городе, но очень скоро перебрались в прекрасный дом, стоявший в поросшей густой зеленью лощине, окружённой чистыми звенящими ручейками. На двадцать миль вокруг простиралась безжизненная каменистая пустыня. До города было миль тридцать, и оттуда вела одна-единственная дорога, упиравшаяся в наши ворота. Окружали эту дорогу немногочисленные вьючные тропы, совершенно непроходимые зимой, так что мы наслаждались уединением, о котором в Европе можно только мечтать. Соседствовал с нами лишь доктор Грирсон. По молодости лет мне казалось, что после городских старейшин с набриолиненными волосами и ухоженными бородами и их истеричными и экзальтированными жёнами в докторе было что-то очень притягательное: и его обходительность, и прекрасные манеры, и редкие седые волосы в сочетании с густой бородой, и острый, проницательный и пронзительный взгляд. И все же, несмотря на то что нас, кроме него, почти никто не навещал, я так и не смогла до конца избавиться от страха, который испытывала в его присутствии. Причиной этого смутного состояния беспокойства и тревоги являлись, скорее всего, ужасная замкнутость и уединённость его жизни и весьма странный и таинственный характер его занятий. Его дом находился в паре миль от нашего, однако имел странное расположение. Он возвышался над дорогой на вершине крутого откоса, почти вплотную к нависавшим над ним утёсам. Природа, можно сказать, в данном случае подражала творениям рук человеческих, поскольку откос был ровным, словно скат бруствера, а утёсы – одинаковой высоты, как башни на городской стене. Даже весной этот унылый пейзаж ничуть не преображался: окна всё так же взирали на безжизненную равнину, усеянную белыми соляными пятнами, и на холодные синеватые горы, лежавшие на севере. Я припоминаю, что несколько раз проходила мимо этого зловещего и неприступного дома, не подававшего никаких признаков жизни: ставни наглухо закрыты, дым из трубы не идёт, а вокруг – ни души. Я как-то заметила родителям, что этот дом наверняка когда-нибудь ограбят.

– О нет, – ответил отец. – Его никогда не ограбят.

И я услышала в его голосе какую-то странную уверенность, даже убеждённость.