Читаем Девять дней в июле полностью

– Директор – Татьяна Модестовна, – последовал строгий ответ. Возразить было нечего, не доказывать же руководящее положение в собственной приемной.

– Вот, кстати, и позови мне ее…

Наболтав себе огромную чашку кофе, чтоб попустило, Мякишева с нетерпением ждала Татьяну. В общем, история была простой. У Татьяны была подруга, а у подруги – дочь двадцати лет. Любимый ребенок, которого таскали на музыку и художественную гимнастику, воспитывали по умным книжкам и кормили правильной едой. А ребенок, отучившись год на факультете романо-германской филологии, взял и подался в хиппи, повергнув семью в глубокий траур.

Где девочка Юля подцепила этот отживающий тренд, неведомо; Мякишева думала, что дети цветов остались далеко в прошлом. Пересекалась она в свои семнадцать-восемнадцать с тогдашними осколкоми славного движения, доморощенными и оттого абсолютно нелепыми, которые бубнили о таинственной Системе, носили тесемочки на лбу и плохо пахли. Даже во времена юности Мякишевой они вызывали недоумение, а уж через поколение – и подавно.

Юля неделями пропадала неизвестно где, вернувшись, приводила домой обкуренных мальчишек и девчонок, однако попадались и довольно взрослые особи, что пугало особенно. Гости вповалку спали на полу в Юлиной комнате и по ночам опустошали холодильник. Семья перешла на осадное положение и вздрагивала при звуках бубна и колокольчиков, раздававшихся в пять утра. Соседи нервничали и угрожали милицией – длинноволосые друзья Юли, кому не хватало места в квартире, дремали между этажами, и по всему подъезду стелился характерный дымок.

– Встретила Олю, она плачет навзрыд, прямо на улице ревела, – повествовала Модестовна, – говорит, что если бы не была врачом, то потащила бы Юльку по всяким бабкам, порчу снимать и сглаз. Представляешь, до чего дошла? Честное слово, не знаю, как у меня вырвалось, что возьму ее на работу. Неделю здесь сидит, а я уже поседела. Ходят к ней какие-то, по межгороду назвонили столько, что страшно в счет смотреть. Но не волнуйся, я заплачу. Дураков нужно наказывать деньгами. Я дурак – меня и наказывать.

– Тань, мы не солнце, всех не обогреем, – пригорюнилась Мякишева. – Я ее сейчас выгоню, и ты на всю жизнь рассоришься с подругой, будь готова. Но если это чудо посреди конторы увидит босс, то без выходного пособия оторвет головы нам обеим. Так что выбор небольшой. Скажешь Оле, что вернулась ваша стерва и выгнала бедного ребенка. Вали на меня, как на мертвую.

– Неудобно, – пыталась извиняться Модестовна, – ты же ни в чем не виновата.

А Мякишева считала, что виновата. В том, что у нее сотрудники такие сердобольные, виновата. Делать добро за чужой счет – это просто. Особенно когда ощущаешь маленькую власть в своих руках. Мякишева этим переболела, но быстро, как ветрянкой. Зато знала многих, которые превращали свои фирмы в богадельни, пригревая знакомых и особенно родственников. Но когда больше двух работников в конторе связаны родственными узами, на бизнесе можно ставить жирный крест.

Если кто-то считает Мякишеву злобным крокодилом, пусть. Когда тебе исполняется определенное количество лет, перестаешь воспринимать работу как неприятное дополнение к жизни, она тебя кормит, одевает и дает определенную степень свободы. Сострадание к несчастным родителям хиппующей девицы – это нормально. Работа, которую ты можешь потерять, – это отдельно.

Вспомним, что на дворе были 90-е, и Мякишева видела, в какой мрак погружались многие ее знакомые. Она не хотела торговать в подземном переходе газетами, очень не хотела. Ей было жаль мягкую, добрую Олю и ее интеллигентного мужа, которые не могли выставить из собственной квартиры кочующий табор и предпочитали жаловаться встреченным на улице подругам. Ей было их жаль. Но не больше, уж извините. Да, натуральный крокодил…

Но оказалось, что угрызения совести Мякишевой и Модестовны были напрасными. Когда они скрепя сердца вышли в приемную, там никого не оказалось. К Юле закатились очередные веселые друзья, и она, никому ничего не сказав, упорхнула вместе с ними. В коридоре витал сладковатый запах травы.

На спинке стула осталась висеть большая холщовая сумка, расшитая бусинами, за которой Юля так и не вернулась. Сумка долго валялась в кладовке, а потом куда-то исчезла. И Юлю Третью никто больше никогда не видел.

Юлю Четвертую в контору привела мама. Пришла симпатичная, просто одетая женщина и спросила пробегающую по коридору Модестовну:

– Вам, говорят, секретарша нужна?

На этот раз Татьяна не стала брать грех на душу и привела женщину к Мякишевой. Посетительница сбивчиво рассказала, что есть у нее дочка (разумеется, Юля), которая сейчас секретарствует в какой-то фирме, но тамошний хозяин стал ее задерживать по вечерам и говорить слова, далекие от работы. Руки пока не распускает, но это, скорее всего, дело времени. А девочке домой надо, потому что у нее там сынишка четырех лет, да и вообще не хотелось бы скандала.

– Папка у нас горячий, – смущенно поделилась женщина, – муж у Юлечки спокойный, смеется только, а папка в получку может начальнику по голове настучать. Наш папка такой…