Тарасова отвели в соседний дом, где ему выделили отдельную комнату, в которой был только стул и узкая кровать, заправленная с армейской, помноженную на немецкую, педантичностью.

Потом принесли еду. Котёлок с жидким супом, несколько ломтей хлеба и кувшин с молоком. Тарасов старался есть не спеша, помня о том, что организм отвык от еды. Но все равно сметал все быстро. И не наелся. Хотя желудок был полон, все тело требовало ещё и ещё. Он вздохнул и лег на кровать, прикрыв глаза.

За окном было уже темно, но сон не шёл. Тарасов думал. Думал о том, как там бригада, смогли ли прорваться те кто шёл с ним, те, кто вырывался из котла самостоятельно? Как там эта еврейская морда — Гриншпун? Смог ли он заменить командира на последних сотнях метров до своих? «Прости меня, Борь, что я тебя таким гадом перед немцем выставил… Пожелай мне там удачи!»

А удача Тарасову была нужна… Кто знает, как там повернется жизнь?

Подполковник привстал на локте, выглянув в единственное в комнате оконце. Там маячила каска охранника. Мелькнула шальная мысль о попытке побега.

А что? Выбить стекло, прыгнуть сверху на фрица, свернуть ему шею и рвануть, пока не опомнились!

Гогот немцев из второй кухни перебил его мысли. Далеко Тарасову не уйти. Наверняка, ещё несколько часовых вокруг избы. Ну и что? Хотя бы ещё парочку с собой забрать! Какая разница, как ты умрешь? Важно то — для чего ты жил. А для чего я жил? Не для того же, чтобы лежать под серым суконным одеялом и слушать смех врага? Тарасов уже спустил ноги на прохладный пол и вдруг занавеска распахнулась. На пороге стоял давешний фельдфебель.

— Герр подполковник!. Это вам от обер-лейтенанта! — он протянул Тарасову бутылку коньяка, пачку сигарет и яблоко.

— Данке шен, герр фельдфебель! Передайте обер-лейтенанту мою благодарность.

Тарасов поставил бутылку на стол. Распечатал пачку сигарет. Достал одну. Понюхал. Пошарил по карманам. Спичек не было. Подошёл, шлепая ступнями, к лампадке, тихо светящей у иконы Казанской Божьей Матери. Долго смотрел на нее, растирая сигарету в труху. Долго смотрел. Очень долго. В глаза ее смотрел. Она же смотрела в его сердце. Крест по себе — вдруг вспомнил он слова отца. Неси крест по себе. А если перед тобой два креста — спросил он тогда батю. Отец долго улыбался, глядя на Коленьку, а потом ответил:

— Выбирай тот, что тяжелее. И пусть, что хотят другие, то и говорят. Ты-то знаешь, что тяжелее.

Тарасов перекрестил себя перед иконой и пошёл спать, отряхнув ладони от немецкой табачной трухи. Коньяк он так и не открыл. Просто уснул. Без снов.

Он спал. Звезды кололи демянскую ночь острыми лучами. Над весенней землей тлела пелена апрельского дня.

Спал и уполномоченный Борис Гриншпун, выведший из прорыва четыре сотни бойцов. Спали и эти бойцы в тёплых домах, спали и красноармейцы — с ужасом провожавших призраков демянских лесов — черных, измученных, истощавших но выполнивших свой долг. Спали и те, кто ещё не вышёл из котла, но ещё выйдут — последняя сотня десантников прорвется лишь в конце мая. Всего их выйдет около полутора тысяч. Из трех. Спал и лагерь раненых на Гладком Мху, выставив боевое охранение.

Спали и сотни бойцов в воронках Глебовщины, Опуева, Доброслей, Игожева, Старого Тарасова, в полях и лесах Демянска. Спали… Они не умерли, нет. Они просто устали.

Спали вечным сном.

И вечная им память!

Эпилог

На болотами вставал рассветный туман.

Поисковики собирали палатки, упаковывали свои вещи, дежурный у костра доваривал гречневую кашу с мясом. Хороший такой поисковый завтрак. Последний на этой вахте. Удачной вахте. Двенадцать лет мы искали лагерь десантников. Двенадцать лет. Мы исползали весь Демянский котёл, а вот нашли только этой весной.

Да, впрочем, что эти двенадцать лет для них?

Лежат сто пятьдесят два бойца в мешках под древней елью, на которую мы приспособили иконку Казанской Божьей Матери.

От большинства осталось немного косточек. Ноги, руки, ребрышки, ключицы. Сейчас придёт ГТТ — загрузим его под тентованную крышу мешками с бойцами и свои рюкзаки. Сами пойдем пешком. По этим жутким болотам. Даже по следу ГТТ идти очень тяжело. То и дело ноги уходят по самые колени.

Как они тут воевали? Уму непостижимо.

Без еды, без тепла, в тридцатиградусные морозы, по пояс в снегу? Как?

Почему они смогли свой долг выполнить, а мы не можем? Почему они свою страну, своих близких спасли, а мы не можем? Ведь им было-то по восемнадцать! Они в два раза младше меня. Или в в три раза старше?

Не знаю я…

До трассы Демянск-Старая Русса идем часа четыре. Вокруг — воронки, воронки, воронки. До сих пор не затянуло. Странно. Болота, вроде… Каждую бы проверить, наверняка ещё бойцы в них есть. Может на следующий год подымем их, чтобы они свой последний приют нашли?

Может быть, может быть…