С Андреем Андреевичем и его спутницами Хавьер познакомился накануне в театре. Они его в антракте накормили, напоили и проявили к нему заботу необыкновенную, а главное – внезапную. Кто такой этот Андрей Андреевич? Хавьер не запомнил, если честно. Что-то там было написано на визитке, но она осталась в кармане брюк. По виду – человек солидный, значимый, не пустое место. Костя снова сказал, что где-то рожу этого Андрея Андреевича уже видел – то ли в телевизоре, то ли вживую. И Наташа тоже что-то такое начала припоминать. На следующий день Хавьер встретил всех троих в вестибюле своего отеля. Они его обняли, как старого друга. Агнес и Жюли (их что, реально так зовут?) потрепали его по щекам и оставили на них бордовые блестящие отпечатки своих неровных губ. Они спросили, не слишком ли Хавьер занят, не отвлекают ли они его от важных дел. Он сказал, что как раз сейчас он совершенно свободен. А не желает ли он пойти с ними в очень уютный бар – отметить их знакомство? Хавьер ответил, что желает и только об этом и мечтал. Все сошлись на том, что это большая удача – встретиться вот так совершенно случайно. Они ведь не знали, что Хавьер живет именно в этом отеле. Нет-нет, даже не подозревали. А что они сами там делали? А, не важно. Приехали по делам. В любом случае это добрый знак. Добрее не бывает. Надо это отметить.

После бара Андрей Андреевич любезно предложил не расходиться, а поехать в его квартиру. Хавьер и сам почувствовал, что расстаться с таким приятным обществом уже не в силах, и согласился. Заодно посмотрит, как живут обычные жители города. Андрей Андреевич утверждал, что, несмотря на статус (никто так и не понял, какой у него статус), привык обходиться малым. В чем Хавьер вскоре убедился сам.

Когда его привезли к потрепанной девятиэтажке, ему стало и весело, и страшно. Точнее, весело ему было еще до этого, но капелька страха сделала веселье особенно пикантным. Шумной гурьбой, бесконечно смеясь и цепляясь друг за друга, они поднялись на шестой этаж и ввалились в квартиру.

Дальше Хавьеру вспоминать стало труднее. Он, конечно, не настолько был не в себе, чтобы забыть все напрочь, да и выпил-то он не то чтобы прям много, а только какие-то куски этой ночи смазались или вовсе покинули его память. Он помнил розовый свет, много солнечных зайчиков, постоянный гул в ушах, помнил длинную тонкую ленту, обвитую вокруг его плотного живота, вокруг головы, помнил, как то ли Агнес, то ли Жюли – в общем, одна из них – порхала вокруг него с этой лентой, а ее подруга что-то записывала в блокнотик и обе они постоянно хихикали; помнил, наконец, что в какой-то момент ему подсунули книгу и сказали: «Читай». Во-первых, при таком свете все буквы сливались с бумагой, друг с другом и душным воздухом квартиры; во-вторых, книга была на русском. Хавьер выразил все эти сомнения протяжным «э-э-э…». Но Андрей Андреевич, а также Агнес и Жюли (они уже нарядились в сарафаны и кокошники) не прониклись и сказали, что он кокетничает, стесняется и хочет отвертеться и они сейчас на него обидятся, если он не начнет вести себя хорошо. Хавьер попытался объяснить, что нет же, причины чисто объективные: он не понимает по-русски и в целом плохо видит текст. Тогда они ему для снятия зажимов – что бы это ни значило – влили в рот две рюмки горькой жидкости и снова сказали: «Читай».

Хавьер помычал, смущенно посмеялся – а вдруг они все же шутят? – и вгляделся в текст. И сам не заметил, как палочки и крючочки принялись складываться сразу в смыслы, минуя слова, которых он все равно не знал. Он помнил, что читал осмысленно и увлеченно, но о чем – уже забыл. Кажется, это была история о ком-то или о чем-то таком каком-то… где-то что-то происходило или, наоборот, не происходило… Забыл. Все забыл. И сам забылся. А когда очнулся – никого рядом не было. Ни Андрея Андреевича, ни Агнес, ни Жюли. И штаны пропали. И книга тоже. Тогда Хавьер позвонил Наташе.

– Бред какой-то, – сказал Костя. – Ты точно правильно все перевела?

– А я откуда знаю?

<p>15</p>

Ну не сам же он их убил. Наверное. Возможно. Вероятно. Скорее всего, не сам. Раз мама говорит, значит так и есть. Мамино сердце почуяло бы дурное. Маме надо верить. Да.

– Ты так и будешь весь день лежать? Совсем из дома не выходишь. Лето на дворе, а она сидит в четырех стенах.

Мама осаждала комнату дочери: за день уже сделала несколько заходов, несколько попыток выманить Катю хотя бы на кухню. А Кати ни для кого нет. Катя четвертый день сидит дома. Катя отключила телефон. Кате хочется слиться с обоями. Но у мамы выходной и огромный запас терпения.

– Иди голубцов хоть поешь. Как «не хочу»? Ты не заболела?

Спустя время она догадалась:

– Дочь, ты чего? С женихом, что ли, поругалась?