Даже самому себе не хотел признаться Юрышев, что его решение бежать на Запад связано с этим человеком – маршал Опарков был отцом его бывшей жены Галины. Именно этому родству был обязан Юрышев своей стремительной карьерой, но после смерти сына, когда он выгнал Галю из дома, и дураку было ясно, что с карьерой можно проститься. Правда, маршал считал, что это временная семейная ссора, обостренная тяжелым горем – смертью сына. Он не знал истинной причины скандала, и Юрышев не мог сказать ему, что его дочь – шлюха и убийца. Маршал надеялся помирить дочку с Юрышевым – вот и сейчас он будет мягко и осторожно просить Юрышева поехать в отпуск с Галей… Что ж, когда его уже не будет в России, секретная часть вскроет его сейф и найдет там запечатанный конверт с надписью «Маршалу Опаркову, лично». В этом конверте лежат два тетрадных листа – признания Галины и записка сына.

5

«Вниманию встречающих! Совершил посадку самолет «Аэрофлота», прибывший рейсом 24 из Брюсселя. Повторяю: совершил посадку…»

Голос был мужской и такой оглушающе-неразборчивый, что Незначный невольно поморщился. Совсем недавно, всего год-полтора назад, новый, построенный немцами специально к открытию Московской Олимпиады аэровокзал международного аэропорта в Шереметьево был чудом современной архитектуры, стеклянно-голубым храмом XXI века, утопающим в хвойно-березовом лесу Подмосковья. Прозрачные стены удваивали и утраивали ощущение простора внутренних залов. Никель стоек и дверных ручек сиял матовым глянцем. Уборщицы в белоснежных импортных комбинезонах гордо катили через залы бесшумные кубы импортных же пылеуборочных машин, которые снимали с глянцевого пола даже микропылинки. И тихий, ласковый женский голос с какой-то нерусской, небесной вкрадчивостью объявлял по радио по-английски, французски и немецки о прибытии и отлете самолетов. И пахнущие заморской косметикой иностранцы, в их роскошных костюмах, шубах, с нерусскими, на колесиках, чемоданами, проходили через эти залы, пораженные тем, что и в России их встречает европейский сервис. А в буфетах и барах их изумление достигало апогея – черная и красная икра продавалась здесь по баснословно низкой цене. А кроме икры – семга, лососина, гусиные паштеты, сервелат, изобилие колбас, овощей, фруктов, соков, вин, водки – и тоже но немыслимо низкой цене, почти даром.

Еще тогда, во время Олимпиады, Незначный хорошо знал, что это изобилие и эти смехотворные копеечные цены на икру – простой трюк, чтобы с первого шага прибывшего с Запада туриста опрокинуть его предвзятость и показать, что все слухи о продовольственных трудностях в СССР – глупая антисоветская брехня. Он понимал, что едва кончится Олимпиада, как все это изобилие исчезнет. Теперь каждый раз, когда он приезжает в Шереметьево встречать очередных американских туристов, он испытывает горечь и досаду. Ну хорошо, пусть уже нет в буфетах икры по 70 копеек за 50 граммов, пусть нет гусиных паштетов и финского сервелата, но куда девался мягкий, неземной женский радиоголос? Почему его сменил этот ухающий ржаво-железный мужской хрип? И почему эти толстозадые уборщицы уже не носят форменные белые комбинезоны, а ходят, как уборщицы всех московских вокзалов, в какой-то серой дерюге? И почему их пылеуборочные комбайны, когда-то бесшумные, стали реветь, как авиамоторы? И зачем на всех дверях служебных помещений рядом с голубым стеклом и никелем появились эти чудовищные амбарные замки?

– Ох уж это наше русское разгильдяйство! – сказал он со вздохом Людмиле Звонаревой, гиду «Интуриста», которая, как и Незначный, приехала встречать Вильямсов. Они сидели в кафетерии, пили чай с сухими, позавчерашними, что ли, бутербродами. Красивая, сорокалетняя, небольшого роста шатенка – юркая, веселая, вся в импортной косметике, одетая в дымчатую канадскую дубленку, – Людочка Звонарева знала три иностранных языка и была одним из лучших гидов «Интуриста» и осведомителем КГБ. Ни один иностранный турист, глядя на эту беспечную хохотушку с озорными жизнерадостными глазами, кокетку и болтушку, сыплющую анекдотами, не мог и предположить, что по ночам Людочка Звонарева пишет в КГБ длинные, обстоятельные отчеты с подробными психологическими характеристиками своих подопечных. Оба – и Незначный, и Людочка – знали по опыту, что от посадки самолета до выхода пассажиров в таможенный зал у них еще есть минуты три-четыре, и Людочка сказала:

– Что-то у вас вид неважнецкий, товарищ майор. Вроде и работы сейчас не густо – туристов нет почти… Я имею в виду – стоящих, нужных…