Читаем Чужое лицо полностью

Обладая феноменальной зрительной памятью, он знал в этом городе не только каждую улицу, но чуть ли не каждый дом. Теперь он смотрел на заметаемую снегом Арбатскую площадь, на людей, которые, подняв воротники и уклоняя лицо от морозного ветра, спешат в предпраздничной спешке по магазинам. Как обычно, накануне праздника Революции в московских магазинах появились колбаса, сосиски, фрукты и даже мороженая говядина. Юрышев смотрел на этих людей, движущихся с наклоненными вперед, к земле, фигурами. Их руки и плечи оттягивали тяжелые авоськи и портфели с пакетами…

Это была его страна, его народ, его жизнь. Трудно ли, горько ли жить этим людям в ежедневной заботе, где достать молоко для детей, кусок мороженого мяса или килограмм огурцов, – они живут, не ропщут. Только пьют все больше и больше – хоть подорожала водка, но пьют: дешевые портвейны, чачу, самогонку, чистый медицинский спирт. «Веками любую беду в России заливают водкой, – думал Юрышев, – любое горе веселят и топят во хмелю». Но он не мог пить, пробовал – и не мог утопить в алкоголе даже каплю своей беды. Три месяца назад его пятнадцатилетний сын Виктор – единственный, безумно любимый сын, победитель юношеских математических олимпиад, худощавый высокий мальчик, который писал стихи, сочинял шахматные задачи и не поцеловал в своей жизни еще ни одну женщину, кроме своей матери, – приехав из летнего лагеря домой на день раньше положенного срока, застал свою мать, жену Юрышева, с любовником. И не в постели, не укрытых одеялом или хотя бы простыней, а на полу, на ковре, в какой-то бесстыдно-извращенной позе. Он выскочил из квартиры, а Галя, набросив халатик, догнала его где-то во дворе и на коленях, заливаясь притворными слезами, упросила не рассказывать отцу. И вечером, когда Юрышев, как всегда, приехал с работы, устроила дома праздничный ужин в честь возвращения сына из лагеря, она была удивительно нежна, заботлива, разговорчива, услужлива. Она прижималась то к мужу, то к сыну – это был изумительный семейный вечер, если не считать, что Виктор сидел молча, бледный, и Юрышев, как бы между прочим, шутя, спросил у него, не влюбился ли он, часом, в кого-нибудь в летнем лагере. Галя подхватила тему, сказала, что пора, пора уже Вите дружить с девочками, встречаться, влюбиться и вообще стать мужчиной. Посреди этой тирады мальчик встал и молча ушел в спальню. Через минуту там прозвучал выстрел. Юрышев вбежал в спальню и увидел еще падающее со стула тело сына, его залитое кровью лицо и свой офицерский пистолет «ТТ» в белой руке Виктора. В другой руке был лист бумаги с быстрым, бегущим почерком:

Дальше сын ничего не написал, а просто, держа пистолет на два миллиметра выше правой брови, спустил курок.

Юрышев сообщил в милицию, что сын погиб при неосторожном обращении с пистолетом отца, получил на службе выговор за неправильное хранение личного оружия и выгнал жену из дома, заставив ее предварительно своей рукой написать ему на бумаге все, что видел Виктор в тот день. Он не изменял ей ни разу за семнадцать лет совместной жизни, он любил ее, и сын всю жизнь видел, что отец любит мать, и сам любил ее, как святую, и гордился – Юрышев не раз замечал это, – гордился тем, что у него красивая, молодая, любимая отцом мать. Все кончилось, все сломалось и разрушилось в один день – семья, отцовство. И уже не помогали ни алкоголь, ни запойная работа, ни скромная, тихая двадцатилетняя официантка Таня, с которой он попробовал забыться во время очередной командировки на базе подводных лодок в Балтийске. Даже Москва наполнилась жгуче-болевыми точками – вот здесь, по Кропоткинскому бульвару, он гулял с сыном, вот здесь, в плавательном бассейне «Москва», учил его плавать, в этом старом шахматном клубе сын занял третье место среди юношей, а вот тут, на Арбате, они попали весной под проливной дождь и, промокнув до нитки, звонили домой матери и хохотали – два полувзрослых-полумальчишки…