Читаем Чужое лицо полностью

И Ставинский в своей крохотной, но все-таки отдельной офицерской каюте тоже, чертыхаясь, надел противогаз. Он уже привык к этим учебным тревогам – пять раз на день то химическая тревога, то воздушная, то пожарная. То политзанятия, то проверка на радиоактивность, то уборка отсеков, то вахты – матросам не давали скучать.

Из коридора доносился грохот матросских ботинок, потом все смолкло – механики, ракетчики, рулевые, торпедисты и гидроакустики разбежались по своим боевым постам.

Ставинский в противогазе вышел из своей каюты и прошел в центральный командный пост в третьем отсеке лодки. Отсек был небольшим – метра четыре в длину и два метра в ширину, и на этой площади тесно стояли командир, старший помощник, командир штурманской боевой части, начальник радиотехнической службы и, конечно, замполит Донов. Обстановка была рабочая, будничная – ни суеты, ни нервозности. Гущин сидел на вращающемся, вроде рояльного, стульчике у бездействующего на этой глубине перископа, штурман стоял у гидроруля, остальные офицеры следили за навигационными приборами, эхолотом и экраном «ДОНа» – гидролокатора для подводных лодок. Ни один из приборов не показывал присутствия каких-либо кораблей над лодкой или поблизости от нее, но Гущин спокойным голосом объявил по трансляции:

– Противник атакует торпедами, срочное погружение! Открыть кингстоны центрального балласта! Лево руля – семнадцать градусов! Машинному отделению прибавить обороты!… Скорость двадцать четыре узла!

И тут же радио донесло со всех концов лодки глухие мужские голоса:

– Есть – лево руля семнадцать градусов!

– Есть – открыть кингстоны центрального балласта!

– Есть – скорость двадцать четыре узла!

Ставинский ощутил, как накренилась вперед и вправо лодка и как от стремительного погружения ему стало закладывать уши. Сквозь эту глухоту он слышал, будто сквозь вату, голос старшего помощника:

– Погружение восемьдесят метров!… Девяносто метров!… Сто метров!… Сто двадцать метров!…

Кровь прилила к лицу, и даже сквозь стекла противогаза Ставинский видел, как налились кровью лица офицеров. Но Гущин продолжал погружение, меняя курс:

– Противник атакует глубинными бомбами. Лево руля – тридцать градусов!… Право руля – сорок градусов!…

– Погружение – сто сорок… Сто пятьдесят… Сто шестьдесят… – докладывал старпом.

В отсеке атомного реактора сухим красным огнем горели надписи: «Не входить! Высокая радиация!» В машинном тонкая нитка, которую натянули матросы от одной переборки лодки до другой, провисла, показывая матросам, какое давление сжимает сейчас лодку – кроме командира и приближенных к нему офицеров, никому из экипажа лодки не положено знать, на какой глубине находится лодка, и матросы подводных лодок всего советского флота приспособились вычислять глубину погружения лодок вот по такой, натянутой от борта к борту, нитке.

– Метров на полтораста нырнули… – сказал, поглядев на нитку, веснушчатый моторист Синицын.

– Продуть цистерны носового и центрального балласта! – прозвучала по трансляции команда. – Срочное всплытие!

От работы вспомогательных моторов завибрировал корпус лодки, нос круто задрался вверх, лодка резко пошла на всплытие. У Ставинского кровь отхлынула от головы, и в желудке появилось такое ощущение, словно он взлетает в скоростном лифте. «Вот откуда, – подумал он, – у всех подводников варикозное расширение вен и глухота…»

Минут через двадцать Гущин дал наконец отбой тревоге. Обессиленный, потный, на слабых ногах, Ставинский, стащив с головы противогаз, поплелся в свою каюту. вмеcте с ним шли по коридору отстоявшие вахту матросы и офицеры. Они тоже выглядели устало и двигались на ужин – офицеры в кают-компанию, матросы – на камбуз. Группа матросов на ходу разыгрывала на пальцах, кому достанется сегодня бутылка вина: в обеденный рацион каждого матроса-подводника ежедневно входит 50 граммов красного вина кагор, но пить вино такими мизерными дозами – никакого удовольствия, и матросы – десять человек на одну бутылку – ежедневно разыгрывают между собой всю бутылку или составляют строгий график очередности. Выпить хотя бы раз в десять дней «от души» целую бутылку вина перед сном – вот это удовольствие!

И хотя для офицеров такого ограничения в вине не было, и хотя знал Ставинский, что в командирской каюте Гущин с удовольствием нальет ему перед ужином столько коньяка из своего командирского запаса, сколько душе угодно, он не пошел ни в кают-компанию, ни к Гущину.