Читаем Чумные ночи полностью

Пока губернатора не было в резиденции, пришло три телеграммы. Начальник канцелярии уже успел расшифровать их и положить Сами-паше на стол. Первая телеграмма запрещала казнить убийц Бонковского-паши до утверждения приговора в Стамбуле. Во второй содержался ответ на утреннюю просьбу губернатора: пароход «Сюхандан» со всем необходимым вскоре должен отправиться в путь. Третья сообщала, что его величество султан готов помиловать убийц в случае чистосердечного признания вины и раскаяния, однако для этого в Стамбул должны быть направлены соответствующие документы. Ни одна из трех телеграмм не удивила Сами-пашу. Прочитав их, он долго сидел за столом и смотрел на далекие огни крепости.

Когда губернатор хотел приструнить и заставить молчать какого-нибудь своего недруга или журналиста, он пугал его тюрьмой и побоями, однако не забывал намекнуть, что возможность избежать наказания и вести привычную жизнь всегда остается, и передавал ему через своих помощников и общих знакомых подарки и предложения о сотрудничестве. (Этот двойственный подход, перенятый у Абдул-Хамида, он считал милосердным и очень хитрым.) В особенности ему нравилось тайно приходить в тюрьму и предлагать сотрудничество заключенным. Такое внимание могло произвести впечатление на отчаявшегося узника и сделать его более податливым. Чаще всего Сами-паша совершал подобные визиты, когда из Стамбула начинали давить на него, требуя выпустить того или иного заключенного.

Начальник тюрьмы Садреддин-эфенди как раз прибыл к губернатору для доклада. Вместе они сели в бронированное ландо и по дороге обсудили положение дел в крепости. Арказская тюрьма была одним из тех узилищ империи (после темниц в Феццане[104], Синопе и на Родосе), которые пользовались среди османских политиков и интеллигентов самой дурной славой и вызывали самый сильный страх. Условия в ней были хуже, чем в других местах заключения. Здешние камеры, где обычные мелкие воришки содержались вместе со свирепыми головорезами, а оклеветанные бедолаги – с самыми бессовестными мошенниками, были настоящей школой беззакония, какая и самого невинного быстро обучит всевозможным преступным навыкам, заставив с нетерпением ожидать случая применить их на практике.

Сами-пашу, как и любого другого прогрессивного государственного деятеля Османской империи, не могло не волновать положение дел в исправительных учреждениях. Когда остров посетил главный инспектор тюрем, генерал в отставке Хусейн-паша, губернатор и Садреддин-эфенди долго беседовали с ним о «тюремной реформе». Что позволит быстрее всего узнавать о волнениях в камерах и бесчинствах заключенных, чтобы своевременно их подавлять? Не следует ли поднять повыше глазок? Можно ли перейти к системе камер одиночного заключения?

Другой проблемой были злоупотребления тюремщиков. Одни присваивали сданные вещи и деньги новичков, другие постоянно вымогали мзду у избранных жертвой заключенных и получали «подарки» в обмен на обещание помилования или улучшения условий содержания. Некоторые богатые и влиятельные преступники, умаслив взятками старшего камеры, начальника тюрьмы и его подчиненных, отбывали срок преимущественно у себя дома, лишь изредка наведываясь в тюрьму. Губернатор не раз говорил, как больно его чувство справедливости уязвлено тем, что, пока бедняки, укравшие кусок хлеба, гниют в подземельях, эти толстосумы, совершившие куда более тяжкие преступления, разгуливают на свободе. В таких случаях начальник канцелярии Фаик-бей брал на себя труд напомнить Сами-паше некоторые факты реальной жизни, которые тот, впрочем, и так хорошо знал, и принимался рассказывать о том, что тюремщикам уже пять месяцев не платят жалованья, а Эмруллах-ага, отбывающий наказание у себя дома, оказывает материальную помощь многим из них, что на его деньги застеклены те окна крепости, что выходят в гавань, что каждый раз, наведываясь в тюрьму, он привозит доставленные из его деревни кувшины с оливковым маслом, сушеный инжир и яйца и что, наконец, именно его люди на его деньги отремонтировали обвалившуюся стену рядом с главным входом.

«Пусть он, по крайней мере, не выходит со своей свитой на проспект Хамидийе в те часы, когда там полно народу, – вздыхал губернатор. – Ведь все думают, что он сидит в тюрьме!»

Уже за полночь, направляясь вниз, к морю, ландо поравнялось в темноте с тихо куда-то бредущей греческой семьей. Ее глава с тяжелым баулом на спине узнал губернатора по голосу и на плохом турецком стал жалостливо и нудно рассказывать ему, что в их дом заходил больной человек и после этого у одного из детей начался жар, но чума ли это? Может быть, что-то другое? Жена грека заплакала. Потом семья растворилась в темноте, а вскоре кончился и спуск. Ландо ехало по узким кривым улочкам, вдоль которых выстроились лавки, когда-то принадлежавшие янычарам, дешевые закусочные и мастерские шорников, седельщиков и кожевенников. Въезжая в крепость, паша, как обычно, испытал исходящее от этой громады ощущение тайны и глубокой древности.