Читаем Чумные истории полностью

Алехандро с грустью посмотрел на тело, на распухшую шею, почерневшие от запекшейся внутри крови пальцы, подумав о том, что, как ни странно, участие в этом должен принять именно он, единственный здесь еврей. «Наверное, это мне наказание за мои грехи. Хотя, вполне может быть, такова воля Господа, ибо кто отнесется бережнее к телу еврея, чем другой еврей?»

Он подошел к де Шальяку и, ни слова не говоря, взял в руки молоток и стамеску.

— Хорошо, — сказал де Шальяк. — Делайте разрез.

Алехандро положил руку на грудную клетку, определяя место, откуда нужно начать. Тело еще не успело окоченеть, молодой человек, должно быть, умер лишь несколько часов назад. «Вот и хорошо, — подумал он. — Меньше зловония». И так же, как делал в Сервере, Алехандро аккуратно ввел в тело острие стамески и ударил по ней молотком. Он услышал, как треснули ребра, и отложил инструменты в сторону. Взял нож и сделал несколько надрезов.

— Отлично, доктор Эрнандес, — сказал де Шальяк, наблюдая за его действиями. — Можно подумать, вам уже приходилось это делать.

Услышав эту явно безобидную фразу, Алехандро перепугался. «Что он имел в виду?» — отчаянно спрашивал он себя. Он опустил глаза, боясь встретиться с медиком взглядом: вдруг тот вспомнил его по Монпелье, узнал его настоящее имя, вдруг догадался, что он и есть тот бежавший врач, и теперь со злорадством ждет, когда Алехандро закончит свое последнее дело, чтобы тотчас отдать приказ схватить его. Не произнеся ни слова, Алехандро раздвинул грудную клетку. Взгляду их предстало большое сердце, и все присутствующие знали, что это означало: что умерший еврей, лежавший на столе перед ними, при жизни был очень добрым и очень хорошим человеком. Невыносимо медленно Алехандро поднял глаза на стоявшего рядом с ним учителя.

Без всякого намека на злорадство де Шальяк коротко ему кивнул.

— Продолжайте.

* * *

Папский писец переписал для каждого перечень рекомендованных амулетов и лекарств, и каждый получил его вместе с набором необходимых для их изготовления средств.

Алехандро слово в слово переписал все это в свою тетрадь. Не успел он закончить, как в его комнату без предупреждения вошел де Шальяк.

— Ваше прилежание достойно удивления, доктор Эрнандес, — сказал он. — Это редкая для испанца черта.

Ах, если бы он только знал… Вдруг он уже знает…

Алехандро быстро захлопнул тетрадь, чтобы де Шальяк не успел прочесть написанное.

— Привык со студенческих лет записывать все, что сказал учитель, — объяснил он. — Боюсь иначе забыть то, что, как предполагалось, должен знать.

Де Шальяк не поверил ему ни на секунду, не сомневаясь, что Алехандро и так едва ли забудет любую, самую мелкую деталь. «Он усерден. Все схватывает на лету и не допустит для себя даже возможности провала».

— Когда-нибудь мы с вами снова сядем за один стол, и, возможно, вы позволите мне заглянуть в вашу книгу.

— Может быть, когда я вернусь в Авиньон, — ровным тоном сказал Алехандро. «Если я вернусь в Авиньон», — добавил он про себя.

Утром в день отъезда он посмотрел на себя в зеркало и подумал о том, что даже если бы его мать и отец остались живы милостью Господа, то едва ли они узнали бы его в этом платье, в какое он переоделся по приказанию де Шальяка. «Что они будут делать, если, добравшись сюда, не найдут меня?» — спрашивал он себя.

У него не было даже возможности сменить табличку на дверях своего кабинета, где он оставлял все инструменты и пожитки до своего возвращения. Наверное, подумают, что с ним случилась беда или что он вообще не добрался до Авиньона. «Может быть, они даже подумают, будто я предал нашу веру», — с горечью размышлял он.

Будь проклята эта чума и все те глупцы, которые думают, будто могут всех заставить плясать под свою дудку! Алехандро пристально вгляделся в свое лицо, с ненавистью отмечая все происшедшие перемены и мечтая вновь надеть знакомые ниспадающие одежды, в каких ходил в Сервере. Как же он переменился за такое короткое время! Он сбрил бороду, и волосы у него были острижены коротко, едва длиннее ушей, по французской моде. Он был в темно-красных, винного цвета тесных штанах, в мягких кожаных сапожках с отворотами и в длинной, ниже бедер, тунике цвета нежной морской бирюзы, с пуговицами под самое горло, чему Алехандро был рад, так как она закрывала шрам. Поверх туники он надел роскошный плащ с широкими отворотами и пышными рукавами. Плащ был из отличной шерсти того же винно-красного цвета, что и штаны, и доходил ему почти до лодыжек. На голове красовался восьмиугольный темно-зеленый шерстяной берет, лихо заломленный набок, с ярким — чересчур легкомысленным, на его вкус, — веселым пером. Если зеркало не обманывало, перед ним был образец французского модника. Но тем не менее больше всего переменилось лицо. Куда подевался открытый, бесхитростный взгляд янтарных глаз? Теперь в нем читалась твердость и скорбь, которые он был не в силах скрыть даже от самого себя.

В сундуке, выданном ему по приказу де Шальяка, лежали еще три полных облачения. «Если не растолстею, — усмехнулся про себя Алехандро, — хватит на всю жизнь».