Вечером Чернушка забиралась в мою шапку и требовала, чтоб я щекотал ее, проказницу. Она вертелась, отбивалась лапками. Белка походила тогда на котенка, только не мяукала, а как-то смешно кряхтела. Потом, утомленная, крепко засыпала прямо в шапке.

А утро снова начиналось веселыми играми да забавами. И все было бы хорошо, если бы…

Как-то мы оставили ее одну в комнате. И вот что увидели, когда вернулись: Чернушка неизвестно куда затащила канцелярские резинки, обкорнала пробковую ручку у спиннинга, искромсала на мелкие кусочки цветные карандаши, не тронув почему-то один синий. Она гордо сидела среди груды карандашных огрызков и крошек. Но что с ней стало?! Она была не черная, а вся белая, точно вывалялась в муке. На полу лежала опрокинутая банка с сухими сливками.

— Ух ты, хищник, грызун двурезцовый! — не на шутку рассердился начальник партии, собирая уцелевшие огрызки карандашей. — Чем же мы теперь будем красить геологическую карту?

Любовь к свободе

Метеостанция располагалась на вершине холма. Кругом расстилалась необозримая осенняя тайга. Это был громадный ковер, сотканный из оранжевых лиственниц, зеленых елей, золотых берез, синих пихт, малиновых осин, сизых кедров.

Чернушка с утра до вечера металась на широком подоконнике, глядя на радужные переливы таежных красок. Она перестала играть, сделалась нелюдимкой, сварливой, на всех дерзко бросалась.

Однажды она юркнула в открытую дверь, стрелой взлетела на первую ближайшую лиственницу, перемахнула на березу. Никогда прежде я не видел ее такой прыткой, проворной и непослушной. Белку охватил какой-то безумный порыв. Я бежал за ней и звал: «Чернушка! Чернушка!» Но она точно оглохла, как будто сразу одичала. И вскоре пушистый чернявый комочек совсем затерялся в яркой осенней пестроте.

Растерянный, медленно бродил я между высокими деревьями и повторял без умолку, точно заведенный:

— Чернушка! Чернушка! Чернушка!

В ответ мне печально, надрывно кричали серые гуси, летящие стройными косяками на юг.

«Как жаль, что нет Найды! Она непременно помогла бы найти беглянку! — думал я. И ругал себя: — Ах, какой же все-таки я плохой, бездушный человек! Ну что из того, что мы вспоили, вскормили осиротевшего зверька? Неужели за это «благодеяние» я должен лишить Чернушку самого главного в жизни — свободы?! Очень даже хорошо, что нет Найды. Пускай белочка резвится в лесу, как все ее дикие подруги! Пускай живет так, как ей положено».

Грустный, вернулся я поздно вечером в избушку. Мы уже собрались тушить керосиновую лампу, как вдруг кто-то начал царапать стекло. Я выскочил на улицу, с радостью снял любимую зверюшку с деревянной рамы. Холодная, облезлая белочка забилась мне под бороду и сразу же уснула.

Утром густыми крупными хлопьями повалил снег. Оставить беззащитную Чернушку в суровой тайге я не мог. Ведь она еще не подготовилась к лютым сибирским морозам, не успела отрастить пушистую зимнюю шубку и, конечно, погибла бы.

Конкурент Дурова

И вот мы в рыбацком поселке.

К временной переносной пристани пришвартовался долгожданный старенький пароход «Спартак».

Мы разместились в небольшой каюте вчетвером: Повеликин, Волынов, Рыжов, я, ну и, конечно, Чернушка. Запыхавшись, на палубу поднялся Павел. Он торопливо раскрыл громадную корзину и, вытащив оттуда берестяные туески с затейливыми узорами, смущенно положил перед каждым из нас по штуке.

— Возьмите на добрую память, — сказал он. — Не обессудьте, сам в прошлом году мастерил. Я ведь сызмальства люблю возиться с лозой да с березовым корьем. Это вам харчи на дорогу, стерлядки копченые, в рыболовной артели заработал, — и подал тяжелый сверток. — А это Чернушке на пропитание! — Улыбаясь, он протянул мне ивовое лукошко с кедровыми шишками и орехами.

Мы горячо поблагодарили нашего заботливого друга.

Растроганный Сашка порывисто размотал роскошный красный шарф, протянул Павлу:

— Возьми на память!

Но Павел наотрез отказался принять подарок.

Долго, пока пароход не скрылся за изгибом реки, он стоял на берегу Енисея, размахивая рукой.

Монотонно похлюпывали колеса, за бортами плескались холодные белогривые волны. По нашей каюте резво бегала Чернушка. В последнее время она подурнела: облысела головка, облезла спинка, оголились лапки. Ее таежные подруги уже давно нарядились в теплые шубки, а у нашей воспитанницы линька слишком затянулась.

Но вот на ее затылке появились темно-синие разводы. Такие пятна бывают осенью у всех белок, когда они «цветут». Зверьков с синими головками охотники-промысловики называют «синеголовками», а с синими лапками — «синеручками».

И все же, несмотря на то что Чернушка была некрасивой — и лысой, и неряшливо клокастой, — любопытные пассажиры заполонили нашу каюту. Особенно все восторгались, как белка, словно маленький сказочный человечек, стояла на задних лапках и, обхватив пипетку, пила молоко.

— Вот это номер! — хохотали зрители.

Капитан парохода шутя предупредил, чтобы я убрал «артистку» с глаз долой, иначе от скопления людей на одном борту судно может перевернуться.