А что творилось с ребятишками! Они шумно наблюдали за Чернушкой.

Однажды в каюту явился мальчуган, с лицом, испачканным брусничным вареньем. Белка в это время сидела на корточках и усердно терла лапками заспанную мордочку.

— Что она делает? — спросил я детишек.

— Умывается! — хором ответили они.

— Вот видишь, — обратился я к чумазому. — Чернушка умывается каждый день, а ты ленишься. Она не любит грязнуль. Она сейчас же тебя прогонит, как Мойдодыр.

Наутро мальчишки наперебой хвастались: «Дяденька! Я чистый! А белочка меня не прогонит?»

И еще такой забавный случай произошел. Любопытная, шустрая девчонка поинтересовалась:

— А почему Чернушка не поет?

— Эти зверьки не умеют петь, — ответил я серьезным тоном.

— Нет, неправда! — возразила девочка и бойко продекламировала: «Белка песенки поет и орешки все грызет…»

— Наша еще не училась в музыкальной школе, — сказал я. — Зато она отлично гадает, например, может узнать, как тебя зовут.

— Ой, пусть отгадает! — загалдели ребята.

Я нарезал несколько чистых бумажных квадратиков и на каждом крупными буквами написал разные имена. Во все бумажки-фантики, словно конфеты, завернул пустые орехи, а в тот, где было указано имя девочки (ее имя я слышал ранее), — полный.

Чернушка послушно, как дрессированная морская свинка, вытаскивала из шляпы «гадальные» пакетики, перекладывала с лапки на лапку и тут же, не разворачивая, откидывала прочь. Так она забраковала несколько штук. Наконец попался орех, который ее заинтересовал. Она проворно развернула бумажку и защелкала скорлупой.

— Читайте, — сказал я, подав девочке последний «фантик».

— На-та-ша! — воскликнула она и захлопала в ладоши. Белка правильно отгадала ее имя.

Я, конечно, не стал раскрывать секрета «знаменитой гадалки». Чернушка просто «взвешивала», тяжелый орех или нет, то есть пустой или ядреный.

У белок, утверждают бывалые охотники, вдобавок еще такое тонкое чутье, что они способны через мощный покров снега безошибочно найти, где лежит еловая шишка, и определить, зрелые ли семена.

«Кто в тереме живет?»

Наконец-то, наконец-то я в Ленинграде!

— Здравствуй, таежный Берендей! Ишь ты, какую бородищу отпустил! Сбрей, сбрей ее, не идет тебе! — сказала жена.

Родные и знакомые обступили и принялись обо всем расспрашивать, как путешествовал, что интересного видел, какие месторождения открыл, каких зверей повстречал.

…В моем рюкзаке Чернушка раздраженно скребется и возмущенно ворчит. Все умолкают, прислушиваются.

— Кого ты привез? — спрашивает жена.

— Угадай!

— Сибирского кота! — уверенно произнесла теща, которая прямо-таки без ума была от кошек.

— Соболя! — предположила соседка.

Я вытащил из рюкзака деревянный домик, любовно сделанный в бахтинском поселке Павлом, — из желто-золотистых, чисто выструганных кедровых планок с красной трубой, зеленой крышей, с застекленными окошками в синих резных наличниках, с кружевным крылечком, на котором сидел петушок, выточенный из березовой коры. Шутливо запел: «Терем-терем-теремок! Кто в тереме живет?»

— Бурундук! — восклицает жена.

Неторопливо открыл за бронзовую цепочку синюю дверку домика.

Перед изумленными зрителями по всей своей величавой красе появилась Чернушка. Серо-дымчатая с голубым отливом спинка; белоснежная кофточка-манишка; черные, лоснящиеся, как лак, сапожки с коричневыми чулочками-налапниками; атласная, песочного цвета шапочка. На ушах высокие смоляные кисточки с плавным серповидным загибом назад. А какой у нее стал шикарный хвост! Снизу он напоминал серый шелковый шлейф, окаймленный темной бахромой с бледно-желтыми полосками, с оранжевым пучком на конце; сверху весь был черный, блестящий, как Енисей осенней ночью, и такой пышный.

— Белочка! — послышались голоса.

Я позвал:

— Чернушка! На-ка, на-ка!

И малая зверюшка, на удивление всем, послушно прыгнула ко мне, уселась на ладони и весело, словно в сказке Пушкина, стала грызть орешки. Я показал зрелую кедровую шишку. Она быстро вырвала ее из рук, с лихой проворностью затормошила зубами, катая по столу, — только шелуха полетела во все стороны. Вытащив орех, крепко зажала его ручками, на которых вместо прежних точеных коготков выросло по короткому пальчику с мизерными ноготками.

Кто-то угостил таежницу яблоком. Она смело схватила незнакомый круглый плод, вонзила в него длинные, острые, как иголки, нижние резцы. Действуя ими, точно рычагом, вырвала большой ломоть и аппетитно захрустела — понравилось.

Когда же я начал дразнить Чернушку кедровым орехом, она снова припрыгала ко мне и бесцеремонно, под веселый смех публики, стала отнимать самое любимое лакомство.

После пиршества Чернушка принялась умываться да прихорашиваться. Я теребил ей кисточки, тихонько щекотал по спинке, расчесывал гребешком хвост, изогнутый серпом, — белка сидела не шелохнувшись.

— Ах какая умница! — послышался комплимент.

Соседка тоже решила погладить ее, потрепать кисточки, но добрая, ласковая с виду зверюшка неожиданно хватила ее за палец.

— Ух ты, насквозь палец прокусила, — заохала соседка.