Весь вечер я провозился с окзирией. Надо было снять с черешков плотную лиловую кожу, нарезать их на куски, промыть и хорошенько прокипятить. Одним словом, хлопот немало, особенно когда за спиной семья из пяти мужчин со слоновыми аппетитами.

Наконец два ведра компота были готовы. Маловеры пробовали и облизывались. Все умоляли разделить компот сейчас же. Но я был неумолим. Я решил сначала остудить его в ключевой воде, ибо подавать компот в горячем виде, рассуждал я, все равно что угощать холодным чаем. А мне хотелось покорить всех своим блюдом.

Итак, несмотря на нетерпение моих голодающих коллег, я твердо заявил, что пить компот будем завтра — перед походом на речку Майгушаша.

Все с ворчанием легли спать, обозвав меня жмотом.

А ночью мы услышали стоны: «Ох, умираю… умираю… Помогите…» Перед палаткой корчился человек, лицо его было искажено страшной гримасой. Мы с трудом узнали в этом мученике Николая Панкратовича.

— Ох, умираю… умираю… — тянул он жалобным голосом.

Увидев меня, он запрокинул голову, скривил губы.

— Простите… — еле слышно прошептал он. — Горячего компота без вашего позволения выпил… Спасите…

Но мы не знали, чем помочь. Мы понимали, что он отравился, что немедленно нужно что-то предпринять. Но что? Никаких лекарств у нас не было. Я насильно лил ему в рот холодное консервированное молоко, он стискивал зубы и, захлебываясь, бессвязно что-то бормотал.

Что же делать? До ближайшего населенного пункта дней двадцать ходу. Вызвать «скорую помощь» — самолет или вертолет, — но чем? Рация наша была слишком тяжела, и мы оставили ее на берегу Бахты. Туда тоже было не меньше семи дней ходу.

А пульс у Николая Панкратовича становился все слабее.

— Делайте искусственное дыхание, — распорядился Павел. — А ты, Саша, раздувай скорей костер, поставь воды. Вы, — обратился он к Курдюкову, настругайте в котелок мыла.

Распаковав резиновую лодку, он принялся отвинчивать от насоса шланг. Пробив в консервной банке дыры, он вставил туда шланг, налил в банку мыльной воды.

— Желудок надо от яда освободить, — пояснил он.

— Что вы со мной делаете, бесстыдники! — дико зарычал «умирающий».

От радости, что Николай Панкратович ожил, Павел бросился обнимать всех.

Промывание оказало эффективное действие. Ослабевший старик качался как пьяный. Его поддерживал коллектор, над ним, отгоняя комаров, размахивал веником Сашка.

— Хорош. Кажись, все доподлинно вычистило, — говорил он, заползая в палатку. Но немного спустя, снова умоляюще попросил: — Сашок, милый, скорей помахай веником.

Наконец старик угомонился.

— Товарищ начальник, как ваше блюдо в кулинарном реестре значится? Акзария, что ли? — обратился он ко мне под хохот всех сотрудников. Доподлинное блюдо! Вы мне обязательно подарите рецепт. Вот когда моя старуха пилить меня начнет по поводу строительства дачи — пропишу ей компот из акзарии.

До самого рассвета зубоскалили они надо мной. А на рассвете, позавтракав перловой кашей и поворчав на Николая Панкратовича, что он поступил не по-товарищески, выпив компот, мы двинулись к речке Майгушаша. Мы уже прошли порядочно, как вдруг Сашка спохватился: «Постойте, я забыл… — и побежал обратно в лагерь. Минут через десять он вернулся к каравану.

— Что забыл? — окружили мы Сашку.

— Да эту самую… окзирию для коллекции. — Он вытащил из-за пазухи жирный зеленый лопух такой величины, что в него свободно можно было бы завернуть самого коллекционера.

Ненавистный теремок

Чернушка почему-то возненавидела красивый деревянный домик. Все мы восторгались беличьим теремком, у которого были и труба, и окна. А вот хозяйку теремка приходилось запихивать туда насильно, она отказывалась сидеть там, норовила залезть в мой спальный мешок. Почему именно в мой, никто не знал. Наверное, потому, что несколько дней, когда пустовал лагерь, я носил ее в маршрутах за пазухой. Малышка, вероятно, запомнила это и стала считать меня «своим человеком», вернее, родной белкой. Сколько раз я бесцеремонно вытаскивал ее из спального мешка! Она пищала, цеплялась лапками за мех, царапалась и даже кусалась, правда, не больно уж так ей не хотелось находиться в своих деревянных хоромах. В конце концов мне стало жалко белочку и она поселилась в моем мешке. Заберется мне под бороду, опояшет шею, как будто воротником, и лежит себе, не шелохнувшись. В холодную погоду забиралась под мышку или растягивалась на груди. Пригреется, лапки в стороны раскинет. Любила, чтоб ее гладили и причесывали, особенно между пальчиками. Она даже урчала от удовольствия. Сперва я спал тревожно, боялся, как бы случайно не придавить малышку. Но постепенно приспособился спать осторожно. Один раз она разбудила меня среди ночи — вдруг принялась бегать по животу. А коготки у нее остренькие, царапучие — мертвого подымут. Спросонья я подумал, что она испугалась слишком громкого храпа Николая Панкратовича. Но, прислушавшись, понял — это были грозовые раскаты.