Читаем Черная пантера полностью

Мы с матерью едем погостить в Лачиновскую усадьбу, к тете Елене. Тетя Лара уже там. Едем по железной дороге. На вокзале нас ждут лошади. Смешной уездный городок. Дома разбросаны сиротливо, как отбившиеся от стада овцы. Пустыри: город недавно горел. На главной улице вывеска: «Килка самолучша». Садов, как в нашем городке, нет. Начались поля. Тарантас мягко покатился по ровной пыльной дороге. Ехать пятьдесят верст. Мать сейчас же погрузилась в дремоту. «Мама, посмотрите, как хорошо!» – «Видела», – говорит она и кивает головой уже во сне.

Кругом необъятные поля, мягкая зелень, синеющие горизонты. Золотой зной. В воздухе чудесное трепетание теплых лучей. Душа рвется навстречу простору. Попадаются деревни, села. Крестьянки с наивным любопытством смотрят на нас. Улыбаюсь, не знаю чему. На горизонте – лес. Проезжаем мимо – а вот уже лес потонул в сиянии. Становится слишком жарко. У меня против воли смыкаются глаза…

Как прекрасно Лачиново! Старый парк с вековыми липами… Детей у тети Елены много. Нам обрадовались. Шум, гам, смех, шутки, росказни. Все Ольховские – здоровые, «черноземные». Но жизнь у них такая же, как у нас, только более изобильная и тучная. Все то же: лень, беспечность, бесцельная, усыпляющая, убаюкивающая дремотными грезами жизнь. Просто приятно жить: будто легко качают волны и дремлешь.

—

За березками прокуковала в последний раз кукушка. Воздух теплый, как парное молоко. Тени сливаются. В Лачиновской усадьбе все объяты ленивой истомой. Парит; будет гроза. Я сижу в полутемной гостиной и, сама не знаю почему, начинаю тосковать. Минуты медлительно скользят. Зеркала окутаны сумраком. В соседней комнате Лидия играет бесконечно грустную, жуткую мелодию. Я представляю себе ее тонкие, стройные пальцы. Звуки, как живые существа, кружатся в воздухе, они неуловимо становятся частью воздуха, атомами воздуха, вместе с воздухом проникают в меня и заставляют меня страдать. Еще минутка – и я закричу диким голосом от непонятного ужаса. Входит Андрюша и садится рядом со мной. Я успокаиваюсь. Я вижу только, как блестят его глаза. Андрюша – гимназист и плохо учится. Я думаю, что он – слишком «черноземный» и потому не может хорошо учиться. «Андрюша, тебе снятся страшные сны?» Он молчит и кладет голову ко мне на колени. Я начинаю гладить его волосы. Какие-то электрические искорки пробегают по моим пальцам. Я чувствую, что Андрюша дрожит всем телом. Я тоже вздрагиваю. Меня охватывает странное волнение, и вдруг я начинаю понимать причину своей тоски. Я порывисто отталкиваю Андрюшу и встаю. Мне душно. Лидия кончила играть и входит в гостиную. «Пойдем на курган», – говорит она неестественно-возбужденным голосом. Мы проходим по цветнику; голова кружится от острого, пряного запаха цветов.

Мы ложимся на густую траву. Я не вижу Лидии и только чувствую теплоту ее гибкого, нервного тела.

– Я не могу жить в Лачинове, – говорит Лидия глухим, страшно звучащим шепотом. – Я здесь задыхаюсь. Если папа не даст денег, буду голодать, но все-таки поступлю в академию.

Ярко блеснула молния. Раскат грома. Я думаю, что у Лидии не хватит решимости.

– Ты никуда не поедешь…

– Поеду…

Неожиданно проливной дождь. Будто рои жужжащих пчел обрушились на листву. Мы кинулись со всех ног к дому…

Засыпаю и слышу шум ливня.

Утром чудесный солнечный свет.

Мы с Толей едем кататься верхом.

Русские равнины! Хороши вы, непостижимо хороши в вольном своем просторе. Вдруг всей душой рванешься к вам и замрешь от неожиданно взволновавшего тебя чувства. Будто душа соприкоснется на миг с вечностью. Вот они раскинулись, зеленые и пахучие, ветерок колышет спелую рожь – крестьянское добро, – и волнуется она, как начинающее утихать море.

Лошади быстро мчатся с глухим топотом. Дорога не пылит. Мы отдохнули немного под деревьями и опять помчались. Вперед! Меня охватывают темные желания. Вперед, без оглядки! Узкая лощинка, светлая ключевая вода пробивается – перескакиваем. У меня волосы растрепались, обнажилось колено. В голубых глазах Толи замечаю странный блеск. Мчаться!.. так, чтобы дух захватило!..

—

Женя очень взволнован какой-то статьей об «антидарвинизме». Его так и зовут теперь «антидарвинистом». Я сунула на минутку нос в эту книгу. Ах, нет! Мне просто хочется жить, и меня интересует жизнь без всякого отношения к тому, как ее рассматривают господа ученые и – в частности – Дарвин.

Тихий облачный вечер, мерцают звезды, старый Лачиновский парк затих. От цветника доносится опьяняющий запах. На балконе зажжена лампа; разговаривают. Я сижу на качелях, и Женя тихо меня раскачивает. Легкие тени важно и торжественно, как прекрасные дамы на старинных гравюрах, бродят в аллеях парка. Женя говорит что-то утомительное и скучное; я не слушаю. Я думаю свои думы, и они порхают, как пестрые мотыльки в безветренный день, когда очень жарко.