Читаем Черная пантера полностью

В тени бузинного куста – воробьиное кладбище. Тяжелыми, непонятливыми прожорливыми жуками бродят воробьиные души. В природе нет смерти. Насилия, убийства – нет преступления в природе. Щиплющие сердце, холодок нагоняющие, легкие забавы.

В глубине сада – высокий бугор. На нем трава, густая, сочная, жирная, объевшаяся. Трава-обжора. Любит втягивать земляные соки в зеленое узкое брюшко. Почерневшие кирпичи. Баня тут была раньше, сгорела. Лида днем на бугре сидит. Гарлупу[26] ест и ягоды. Книги из некрашеного шкапа читает, разрозненные томики Жорж Занд, Дюма. Каштановые космочки на лицо свисли. Лицо загорелое, подвижное, как у обезьянки. Стройное тело, гибкое, проворное. Хитрые, ловкие ящерицы кругом шныряют в траве. У них особенная ящеричья жизнь, ящеричья любовь. Возле бугра – беседка. Под мостиком, в узкой канавке с мутно-грязной водой – лягушки сказочные, с золотыми коронками. «Царевны-лягушки, вспомните обо мне в заколдованном замке!» Лида и сама не знает, кто она. Может быть, птица с ясной неутомимой радостью в сердце. Может быть, ящерица. Может быть, лягушка. Счастливым лицом зарывается в мягкую траву. Быстрыми, проказливыми ногами швыряет вниз с бугра кирпичи. Муравьиная орда – черные татарчата – атаковали бугор. Она защищается.

Лида при помощи лассо неутомимо ловит диких лошадей. Куриные перья воткнуты в волосы. Лицо бронзовое, как у заправской дикарки. Чулки спустились. Платье разорвалось. Возле бугра, по круговой дорожке, по лягушечьей дорожке, по муравьиной дорожке, по пчелиному малиннику. В «дикую» конюшню, под балкон. Вдоль забора – густые, пахучие сиреневые кусты с пыльными, мягкими листьями.

Лунные лучи. Лунные широкие, расплывающиеся круги… Лида всю ночь до утра плачет. Нина попалась. Тоже стащила книгу из некрашеного шкапа. Поймали. Отняли. Шкап заперли на замок. Лиде теперь одни учебники остались, да календари, да «Задушевное Слово»[27]. Всю ночь до утра плачет. Утром поспать не удалось. Утром солнышко пятку пощекотало. Разбудило.

Мать берет Лиду с собой на кладбище, на Лелину могилку. Идут пешком.

– Я хочу, мама, жить в старинном замке. В таком, где тамилиеры.

– Какие тамилиеры?

Лида сама не знает. Они страшные. Они в лунные ночи ходят… Мальчишки на улицах змеев пускают. Нежные краски затихающего дня. Безлюдье бедных улиц. Из-за кудрявых садиков и красных крыш – «Казанская» колокольня. Возле нее в глиняной избушке – Пашка-сумасшедший, тридцать лет на цепи. Баб к нему много ходит, булки носят. О судьбе своей бабьей спрашивают с замирающим сердцем. Из мычащих звуков сами ответ составляют. Бабы храбрые. Пашка-сумасшедший – самый страшный из Лидиных снов.

– Отчего, мама, люди сходят с ума?

– Бог велит.

Бог велит? Как страшно!.. Дошли до кладбища.

Постояли возле Лелиной могилки, покрестились.

Прохладные длинные тени вытянулись и сцепились пахучими голосами. Лягушка по дорожке скачет. Она родная, лягушка! Пахнет томной усталой сыростью. Хорошо мертвецам в земле. Но Лида все-таки мертвецов боится. Они, положим, с ангелами, в небе… А вдруг куснут? Идет по середине дорожки. Мать сбоку.

Зашли куда-то далеко, не разберешь. Деревья темные, строгие. Домик священника, Ивана Яковлевича. Его так и зовут: Иван Яковлевич, а не батюшка. «Мама, скорей к воротам!» – Иван Яковлевич страшней мертвецов. Черту душу продал. По ночам с чертями в карты играет. Пробовали. Жаловались на него архиерею заспанные, с намасленными волосами мещане в чуйках. Владыка только засмеялся, не поверил.

– Мама, скорей к воротам!

Не успели. Иван Яковлевич навстречу идет. Из домика. Шуршит шелковая ряса.

Мертвенное лицо… Лиде не страшно: любопытно. Иван Яковлевич с матерью разговаривает. «Ну, и что же? В азартные…» Засмеялся печально, резко. Недобрый, должно быть.

Шелк рясы шуршит. В гущу деревьев куда-то зашли. Повернули. К воротам идут. Прощаются у ворот.

Лида хочет перекреститься. Пальцы не сжимаются. Жуткое что-то вошло в душу, темное… Необъяснимое. Сумерки лиловатые, грустные. Вдоль бугорка жесткий репейник растет, жгучая крапива, желтые одуванчики. «Мама, я сегодня ночью спать буду бояться!»

Ремонт давно кончился. Ночь.

– Ты, Лида, только не пугайся!

– Ты, тетя Мила, к заутрене?

– Пожар… не пугайся!

Пожар… Вскакивает. Пуговицу полотняную оторвала у лифчика. В панталончиках запуталась: не нужно! Босыми ножками…

В гостиной… в зале – багровые окна. Огонь полыхает. Море. Жутко трещит где-то совсем недалеко горящее дерево. Ноги, как намазанные клеем, к полу прирастают. И вдруг: «Сад сгорит!.. Дрянь! Накликала! Говорила: хоть бы разочек на пожар взглянуть… накликала!»

Бежит, визжит, на балкон. «Не горите, деревья милые!» Руками к деревьям тянется. Губами воздух ловит. Без чувств падает.