Сон! Может быть, все только сон…

Может быть, единственно истинным и реальным является только смерть, которая все истребляет, не руководствуясь никакой целью, а потому что «tel est son bon plaisir»…

На другой день Себастьяна нашли с перерезанным горлом. Он написал: «Когда она делает знак, человек должен за ней следовать»…

<p>Легенда черных снов<a l:href="#n24" type="note">[24]</a></p>

Теперь ночь.

Только что пробили часы на старой колокольне.

Ночь…

Не знаю – сплю я или нет?

За моей дверью – ряд неосвещенных комнат… темных комнат. В занавешенные окна кто-то стучится… я это слышу, кто-то стучится в занавешенные окна иззябшими оледеневшими пальцами.

И я знаю: стучатся «они». Там, за окном – «они»…

Это было лет тридцать тому назад. Вражеские полки вступили в наш округ. Все окрестные селения героически решились на отчаянную оборону. Руки, привыкшие к плугу, схватились за дубины и дедовские старые мушкеты. На смерть! на смерть!.. Зажигали дома, убегали в леса, прятались там в засаде. И это делали те жалкие рабы, которых я с самого детства привык не считать за людей и видел их всегда покрытых трудовым грязным потом… Казалось, воздух и земля кричат: на смерть! на смерть!..

И я смеялся, я смеялся: о чем же хлопочут рабы? Что они могут защитить? Свою землю? Но ведь она ничего не дает им, кроме кровавого пота. Свою честь?.. Но разве у них есть честь?..

Что же касается меня, то я хотел укрыться в одном из самых отдаленных подземелий замка, вместе с моими слугами.

И когда из-за леса донеслись звуки выстрелов, раскатистые звуки выстрелов, я подошел к дворецкому и велел ему созвать слуг.

– Господин, – ответил дворецкий, и я видел, как дрожала его нижняя челюсть: она дрожала с такой силой, что он стучал зубами, – все слуги убежали в лес с крестьянами.

– Бунтовщики! – крикнул я, стукнув кулаком о стол. – Без моего разрешения… В таком случае нам придется спасаться вдвоем. И притом не медля ни минуты. Ты слышишь… уже начали стрелять!

Я был жестоким человеком, и дворецкий меня боялся. Ноги его подкосились, но он сказал твердым голосом:

– Господин, тебе одному придется спасаться, и я также ухожу в лес… Как я могу покинуть братьев?

– Ты негодяй! – закричал я изо всех сил и хотел его ударить. Он отодвинулся, моя рука повисла в воздухе, и в глазах его было столько печали, что я невольно опустил взор.

– И ты, господин, тоже – сын этой земли… Ее теперь оскорбляют. И наши кладбища тоже оскорбляют… Не отвечай мне ничего. И подойди к окну…

Я подошел к окну. Я как-то разом потерял свою самоуверенность и подошел к окну.

«Что там такое?» – думал я, подходя к этому окну…

Над лесом загоралась бронзовая полоса пожара. И выстрелы трещали явственно. На дворе стояли крестьяне.

– Враг близок! – закричал мне один из них. – Чужестранцы оскорбляют нашу землю. Жители деревень ждут тебя в лесу. Веди нас не на жизнь – мы о ней и не думаем, – а на смерть, потому что мы готовы умереть!

Лица у них были простые и грубые, глаза горели воодушевлением.

И я сказал им громко:

– Ступайте прочь!

Я разглядел, как они побледнели.

– Должно быть, мы ослышались… Жители деревень ждут тебя в лесу…

– Ступайте прочь! – повторил я отчетливо.

Выстрелы стали страшными. Затряслись стены замка. К лесу подкатили пушки.

– Ты преступней всякого убийцы на большой дороге, – сказал один из крестьян. И потом тот же голос прибавил:

– Изменник!

Они больше ничего не сказали. И я их больше никогда не встречал на земле, так как их всех – крестьян, их жен, детей и матерей, и слуг моего замка, и моего дворецкого, – их всех перестреляли в ту же ночь.

Метко стреляли вражеские пули в ту проклятую ночь.

Я торопливо схватил фонарь. Медлить было нельзя.

Выстрелы все приближались, все учащались… Дрожащими руками открывал я одну за другою потаенные двери, с решимостью отчаянья сбегал по лесенкам, узким, как мышиные норы. Когда за мной бесшумно захлопнулась последняя из всех дверей, я вздохнул с облегчением.

«Сюда не придут, я спасен», – думал я, с лихорадочной поспешностью устраивая себе постель из подгнившей соломы.

В подземелье было тихо, как в могиле.

Выстрелы сюда не доносились.

И я лежал на подгнившей соломе… сколько часов? сколько дней?

Потом в дверь застучали.

Я подумал, что это – вражеские солдаты. Но ведь солдаты стали бы ломиться в дверь. И они скоро сорвали бы дверь с петель и показались бы на пороге моего погреба. В дверь никто не ломился, а стук все продолжался – явственный, болезненно-отчетливый и громкий, как стук испуганного сердца.

Сначала я никак не мог прийти в себя от изумления. Но потом я догадался. И как я сразу не догадался? Это были «они». Это стучали «они». «Они» пришли из леса…

Я катался по полу и стонал от страха. Потом я дико закричал от страха.

Но разве «они» могут сжалиться?..

«Они» никогда не сжалятся, «они» уже проникли в мое сердце, «они» уже стучат по стенкам сердца – я это слышу, – они стучат по стенкам сердца иззябшими оледеневшими пальцами…

О, пусть умрет мое сердце – и прекратится этот стук! Пусть умрет мое сердце – и прекратится этот адский, невыносимый, этот неистребимый стук! Этот вечный стук!