Светлые были глаза твои, женщина. Радостна была любовь твоя, женщина. С доверием великим глядела ты на меня, как на Бога твоего, женщина. Но пресытился я нежным твоим телом, хрупким, как тело ребенка, и растворил я дверь жилища своего перед тобой, помертвевшей от ужаса, и выбросил тебя – цветок надломленный – на перекресток жизни и смерти.

Хотел. Хотел. Хотение исполнено. Алой горячей кровью забрызгал я корону моего хотения. Рубинами украсилась моя корона. Король! Король!

Но зачем же четыре змеи? Оторвите их! Оторвите! Слышите? Слышите?

Ни звука. Тихо. Я погребен. Пальцы впиваются в доски гроба, в шероховатые доски, сколоченные ржавыми гвоздями. Паутина в гробу. Летучие мыши в гробу. И последнее мое отчаянье со мной в гробу. И земля на губах моих.

И чудится мне, кричит кто-то: заживо погребенный! Кричит кто-то с злым смехом: заживо погребенный!..

Где же ты теперь, женщина? В какой могиле лежишь ты с переломанными костями? По какой смрадной улице ходишь ты с изуродованным лицом и кричишь от боли? В каком аду, земном или подземном, лик твой прекрасный? На какой веревке ты повесилась?

Перестаю я смеяться. Проклятия закипают в сердце моем. Перестаю я смеяться. И, дрожа своим скорченным телом, страшно кричу я в сердце моем: «Бог мой! Бог мой! Зачем отвратил Ты лицо Твое?»

<p>Смерть<a l:href="#n23" type="note">[23]</a></p>

Как-то вечером мы сидели в комнате Себастьяна и курили.

– Я почти всегда дома, – сказал Себастьян. – Иногда мне кажется, что я погребен. Сюда не доносится ни малейшего шума. Я слышу только мерный и печальный колокольный звон, оплакивающий человеческую доверчивость…

Он засмеялся. Смех его производил неприятное впечатление: казалось, что смеется кто-то внутри него, нисколько не заботясь о настроении самого Себастьяна.

Мы продолжали поглощать табачный дым.

Я был тогда на третьем курсе. Мой товарищ – тоже русский – уже кончил и писал ученое сочинение по невропатии. Что касается Себастьяна – художника по профессии, – то это было в высшей степени странное и интересное существо, то исчезавшее, то снова появлявшееся на нашем горизонте. Мы всегда находились под влиянием суеверного страха, когда он своим тихим голосом начинал говорить нам о темных силах, рождающих людей и посылающих их в жизнь на никому не нужные и бесполезные страдания.

– Страданье – зло, – говорил он с горечью, – а между тем все на нем зиждется, все им управляется и все им кончается.

Он часто бывал печален и казался чем-то раздраженным.

Служанка принесла нам по чашке черного кофе. Разговор оживился.

Мы, по обыкновению, стали горячо трактовать о явлениях, коварно ускользающих от возможности какого-либо истолкования и научного объяснения.

Себастьян сказал:

– А не думаете ли вы, что смерть – тоже существо, невидимое, непостижимое, но живущее своей особенной и вполне конкретной жизнью?

Мы в качестве медиков улыбнулись.

Себастьян продолжал оставаться серьезным.

– Не смейтесь надо мной. Я все же утверждаю, что смерть – особенное существо, одаренное чудовищной волей к уничтожению, страшное, как разрушающиеся планеты, и играющее в мировой жизни – если можно так выразиться – роль официального палача.

Он вдруг побледнел и с внезапно осунувшимся лицом сказал шепотом:

– Я убежден, что один раз в своей жизни чувствовал ее присутствие возле себя.

Он быстро встал, подошел к окну и пригласил нас полюбоваться на деревья, тонувшие в синеватой мгле вечера, и на далекий горизонт, свернувшийся между землей и небом, как фиолетовая змея. В небе медленно таяло облако…

Себастьян сказал:

– И все это нужно отбросить, как излишний балласт, когда она этого потребует.

Он опять сел в кресло и закурил папиросу:

– Это случилось после моей последней прогулки по Средиземному морю… Я ехал в поезде и был в вагоне совершенно один. Настроен я был спокойно и только чувствовал себя очень усталым и хотел скорей лечь в постель. И вдруг меня охватывает непобедимый… ни с чем не сравнимый… безумный страх. Мне показалось, что в вагоне, кроме меня, есть еще кто-то.

Себастьян закурил новую папиросу.

– Кто-то был в противоположном углу вагона.

Мускулы моего тела сжались от ужаса и крепче… крепче… крепче притиснулись к моим костям. Я не мог перевести дыханья. Железная петля стянулась вокруг моей шеи. И ясно, отчетливо, холодно я сознавал, что в вагоне, кроме меня, есть еще кто-то.

Он затушил недокуренную папиросу и прибавил:

– Это была она.

Мой товарищ сказал:

– Вы придаете слишком много значения простому расстройству нервов… – И он по этому поводу прочел целую лекцию.

Несмотря на сгустившиеся сумерки, я различил легкую улыбку на губах Себастьяна.

Он ничего не ответил.

Высокие сосны выделялись на мутно-лиловом небе, как черные минареты.

Себастьян встал и, не зажигая огня, пригласил нас пройтись.

Надев шляпы, мы вышли из дома и стали спускаться к морю.

В небе были кое-где вкраплены золотые песчинки звезд. На горизонте темнели скучившиеся круглые облака. Издали доносился плеск весел: уплывала куда-то лодка, и на ней слабо блестел фонарь, как прицепившийся к корме светляк.

Нам не хотелось говорить.