Это была совсем молоденькая девушка, недавно поступившая в лупанарий. Волосы ее напоминали золотую паутину. Руки и плечи поражали своей изящной красотой. Может быть, она была дочерью солнца, светлая и невинная продавщица поцелуев!

Остановившись в нерешительности, она сказала так громко, что все ее услышали:

– Разве не могу я умереть завтра? Я очень хочу жить!

Все стоявшие вблизи нее оторопели.

Тогда двое юношей с темными, загорелыми затылками и знойными глазами повторили громким голосом:

– Разве мы не можем умереть завтра?

– Разве мы не можем умереть завтра? – повторил бледный философ с тяжелыми веками и напряженно сдвинутыми бровями.

Толпа разом зашевелилась. Кипучая волна жизни охватила ее. И все пришли в неописуемое смятенье. Сзади на нас еще напирали хотевшие смерти, но мы, стоявшие к костру ближе, вернулись к жизни.

– Не лучше ли остаться жить? – закричали мы изо всех сил, напрягая шейные мускулы и подняв руки, хлопали в ладоши.

Смеясь и ликуя, как веселые юноши, собравшиеся для гимнастических упражнений, прогнали мы проповедника смерти.

<p>Любовь</p>

Печаль каждого часа, печаль каждой минуты…

Мне кажется, что возле белых прекрасных прялок бросили грязную и ненужную пряжу.

И я понимаю теперь, как страшно бывает барке, когда она разбивается о рифы в беззвездную ночь.

Разве я не ждала его много дней и ночей? Разве не стояла около двери? И сегодня я жду его!

Но он ко мне больше не придет.

Комната моей матери наверху, думаю я. Это не всегда так бывает. Окно мое близко к земле. Это тоже не всегда так бывает. Он мог приходить ко мне и уходить от меня никем не замеченный.

Но он никогда больше не придет ко мне.

Я сижу одна в комнате и слушаю, как стонут старые часы, которые висят на кухне.

– Приди ко мне, – говорю я громко. – Я хочу обнять тебя… Пахнет землей и травами. Кровь моя зажжена огнем. И если б у меня была тысяча тел, я отдала б их только одному тебе.

Жалкое сердце женщины…

Разве это не правда? Разве я лгу?

Я сижу одна в комнате и слушаю, как стонут старые часы, которые висят в кухне. Лампа моя догорает. Бледны желтые пятна на темном кирпичном полу. У порога моего – горе. Оно плачет – мое горе. Оно знает, что под моим потолком, среди моих стен никогда больше не будет эльфов, ткущих из белых грез коротенькие сказки.

Около дома тихо. За моими окнами тихо. Возле моих окон никто не ходит. И никто не стережет моего взгляда. Прозрачен воздух. Влажны тени, упавшие от деревьев. Я никого не вижу. Не слышу никакого шороха.

Долго ль я буду ждать? Я не хочу больше ждать.

Я встаю. Я не хочу больше ждать. Разве это ожидание приведет к чему-нибудь? Я иду по темным сеням с зажженной свечой. Я иду по темному двору с зажженной свечой. На камышовой крыше спят аисты. Травинки на дворе приникли одна к другой, как ласковые маленькие дети, свернувшиеся клубком в постели. Кругом жемчуг росы: белые сны проливают слезы.

Сердце мое дрожит от грусти… Далеко то озеро, на серебряных водах которого спят все звезды! Если бы я услышала звуки своих шагов, я б умерла на месте. Я иду к сараю, где спит наш работник. У того, кого я любила, были черные глаза и золотистые усы, как у принца. Но не иду ли я теперь к сараю, где спит наш работник?

Не думать! Не думать! Когда думают – убивают решимость. И это бесполезно, потому что я уже переступила покатый и незаметный порог, отделяющий прекрасный дом от землянки. Тело мое ведет мою душу, и они поддерживают друг друга, как два слепца.

Лягушки у плотины квакают. Там, у плотины – ивы и прохлада светлой воды.

В сарае душно. Коровы жуют сено. Пламя свечи мигает и колеблется. Коровы повернули головы и смотрят на меня большими глазами. Тело мое дрожит под тонкой льняной рубашкой. Коса моя распущена. Камешки на дворе до крови расцарапали мои босые ноги. Я нерешительно подхожу к постели мужчины. А еще так недавно я подходила к постели мужчины с гордостью.

Я приближаюсь к работнику и бужу его:

– Проснись!.. Слышишь?

Он потягивается, зевает и протирает заспанные глаза.

– Как я крепко спал, – говорит он. – Мне снилось, что я хожу по двору. Возле свинушников. И коровы ходили тоже. – Он опять зевает, и у него рот раздирается чуть не до ушей. Ему мало до меня дела. В волосах у него соломинки.

– Ты знаешь, – говорю ему я, – что ко мне по ночам приходил любовник?

Он трясет головой и что-то соображает.

Потом он гладит меня по груди своей тяжелой лапой. Из моих слов он понял, что меня теперь можно гладить по груди. Он теперь, наверное, думает: вот пустяки! Разве у нее не было любовника?

Если б он знал, какой у меня был любовник! И какая у меня любовь!

– Он ко мне никогда больше не придет, – говорю я ему.

– Это ловко сделано. Право, это очень ловко сделано, – отвечает работник. И зрачки у него расширяются. – И значит, он никогда больше не придет к тебе?

И тут я вижу, что ему хочется темных объятий, которые отнимают у человека любовь.

– Хочешь, чтоб я осталась здесь на ночь? – говорю ему я. И я не узнаю своего голоса. Я говорю чужим голосом.

Он смеется. Зрачки его расширяются, глаза становятся дикими, как глаза зверя.