Сонное бездействие и черная тишина. Снова я вспоминаю о той, кого я любил так нежно, словно я был лебяжьим пухом или угасающими сумерками… Когда я встретил ее и полюбил ее – я обещал ей солнце, луну и звезды. Ее только что выпустили из пансиона. Она была наивна, как пансионерка, и поверила моему обещанию. Но я мог подарить ей только сердце мое и любовь мою.

– Только-то? – прошептала она. – Где же солнце и звезды?

Я стал смотреть на нее долго, кротко, как преданная собака.

Взгляд мой был тихой стрелкой, ранившей ей сердце, как птичку, и она пожалела меня.

– Ничего… ничего… Мы отдохнем тут, в этом домике, а потом солнце обожжет нас своим огнем, а звезды зачаруют сказками…

– Да… Да…

– Потом! Потом!

Медленно и мирно потекли наши дни. К обеду приготовлялось мясо с жирною подливкой, а по утрам мы пили кофе. Маленькая собачка звенела колокольчиком и разносила радость по всем комнатам. Это, впрочем, были не комнаты, но святилища нашей любви…

Боже… Пусть бешено кричит над миром железный голос земли, мне нет до него никакого дела.

– Велика любовь сердца!

Она вздрагивала и хмурилась, но, слыша слезы в моем голосе, говорила смягченным тоном, не опуская ресниц над странно загоравшимися глазами:

– Велика любовь сердца!

– Наша любовь?

– Велика любовь сердца!

У нее был молитвенник с золотым образом. Пансионское ее сокровище. И часто, сдвинув брови, она прочитывала строчки, а потом испытующе, долго и строго смотрела на меня.

Однажды вечером она лежала и перелистывала свой молитвенник. Окна были закрыты, но за окнами был вечер, лесной вечер, благословенный вечер.

– Есть ли Бог?

И посмотрела на меня по-детски, как маленькая причастница в белой одежде. Они так прелестны, эти маленькие причастницы, с трепетом ожидающие таинства… Но я чувствовал, что в сердце ее зарождается недетская тоска, которая разразится бурей.

– Зачем нам знать, есть Бог на свете или нет? Будем думать, что есть. Бог сотворил нас такими счастливыми.

Около губ ее легла страдальческая складка, и она не улыбалась:

– Мне нужна вера, которая бы сожигала сердце мое, как пламя «пещи огненной». Или мне не нужно никакой веры. Я хочу знать, есть ли Бог. Я пойду по всем дорогам жизни и буду спрашивать – есть ли Бог? Я пойду в темные монастыри, где люди замурованы за толстыми стенами и под сводами сгорают восковые свечи. Я пойду к буддийским бонзам, которые гнусливо распевают свои гимны. И к индусским факирам, лица которых измождены, как лица мучеников… Я спрошу! А потом я спрошу свое сердце, добьюсь ответа у деревьев, у тихих рек и у ничтожных полевых цветов…

– Зачем нам думать о Боге и мировых тайнах, раз у нас такое счастье и любовь в сердце?

Она не ответила на мои поцелуи и продолжала перелистывать молитвенник…

Был осенний вечер. Мягкий осенний вечер. Мы раскрыли немного окно и блуждающими глазами смотрели на небо, сотканное из лиловых нитей воздуха, на деревья, в листве которых дрожало золото, словно какие-то алхимики магическими словами превратили листья в золото.

Она думала о чем-то.

– В чем красота? – спросила она тихим голосом, и, вероятно, демон-искуситель заставил ее голос вздрагивать чудными нотами тоски и страсти.

– Красота? Это ты. Это наша любовь.

Она улыбнулась, и в ее улыбке было что-то страшное.

– Нет… нет… Я пойду в жизнь. Я нагляжусь на все лазурные озера и моря, на строгую красоту севера и на безумную красоту юга, на огненные праздники столиц, на тихое уныние долин, укрывшихся между каменных гор со снеговыми кудрями. Я нагляжусь на красоту свободы, на красоту отчаянья, на красоту преступлений и страсти…

Когда она заснула, я подумал: «Разве тут не хорошо? Зачем нам думать о разных ужасах? Разве тут не хорошо? У нас такие мягкие ковры, белые занавески и чистые сердца». Самовар мой потух и перестал петь. Сердцу моему стало холодно.

Какая она была бледная и как она печально смеялась, когда сказала мне:

– Я вижу, что ты не хочешь идти искать вместе со мной солнце и звезды, Бога и Красоту. Ты предпочитаешь нашу тихенькую жизнь, мягкую, как теплое тесто. Я не хочу! Я не могу уйти одна, потому что я не знаю даже этого леса, я заблужусь на тропинках его, и меня разорвут волки. Но я могу узнать одну тайну, и ты не можешь запретить мне узнать эту тайну… тайну смерти…

– Мы узнаем ее, когда наши волосы станут седыми.

– Я не хочу ждать. Знаешь: яд приближается к моему сердцу. Мои ноги похолодели.

Я пришел в ужас.

– Ты шутишь? Мы раскроем окна. Мы побежим к станции. Это близко. Видишь желтенький домик? Мы сядем в поезд, управляемый чудовищным локомотивом, и он с адским свистом понесет нас по миру… по всему миру… моя светлая, моя сереброкудрая!

– Мои руки похолодели. Яд приближается к моему сердцу. Я умираю, а все осталось для меня неведомым, словно я не жила.

И вот я один. Я спокоен: никуда она не убежит из металлического гроба.

Я спокоен: никогда не встанет она из металлического гроба – Тоска моя!

Кричи, железный голос земли, кричи!

<p>Павлины</p>