Альфред Д**, пораженный отчаяньем, встал с кресла, подошел, шатаясь, к постели, разделся и лег, с ужасом думая, что самое драгоценное в его душе, вероятно, умерло.

Может быть, ему снилось… Ему казалось, что он лежал в розовом саркофаге, превратившийся в мумию, с бесстрастной улыбкой, со сложенными руками. Его везли в раззолоченной галере по течению широкой реки, у которой, должно быть, не было берегов. Волны звучали, как музыка цимбал. Вверху, в небе, истомленном, бледно-смарагдового цвета, белые птицы сливались с белыми облаками в священной пляске. Огромная луна в тоске ждала возлюбленного, заранее зная, что он не придет. Странные, темные слова приносил с собой ветер из далеких пустынь, с горных вершин, с нездешних небес. Откуда? Куда? Он увидел перед собой женщин в ярких одеждах, с гибкими телами, с зовущими улыбками, с воркующими словами. Но он не хотел их. Он знал, что сердца их трусливы, малодушны и таят в себе жалкую, кратковременную любовь, исчезающую, как дым, подобную обманчивому туману. Они пели, плясали, бросали цветы, фантастические в сапфировом блеске. Они ломали руки, отягченные браслетами, и проливали крупные, светящиеся слезы. Они кидались к его ногам с влюбленным стоном. Но его сердце оставалось равнодушным.

Звезды умеют говорить? Разве это не они сказали: «Мир – Любовь»?

И тогда растянули пурпур, выцветший, лиловатый, наподобие шатра. Черная пантера появилась из-за драпировок. И Она – вечная, единственная, желанная – приблизилась к нему с красным цветком в руке.

«Ты могла бы запоздать на целое столетие, я бы ждал тебя, – подумал он. – Я бы ждал тебя, если бы ты даже никогда не пришла. Любовь – слово, соединяющее жизнь со смертью. Я тебя люблю!»

На этот раз она пришла, как могущественная королева. Туника ее была золотая. Мириады бриллиантовых звезд реяли и рассыпались в воздухе радужными огнями. В ее руке красный цветок сверкал, как солнце, сорванное ею с неба, чтобы завладеть им, избранником. Ее черные волосы сплетались с тысячью жемчужных нитей и рубиновых молний. Ее каждое движение было огнем, желанием, мольбой возлюбленной. Она могла любить, потому что умела страдать и повелевать. Она была единственной, потому что другой не существовало. У нее были глаза зверя, пламенеющие, сожигающие, желающие взять в одно мгновение целый круг жизней. Ее уста таили в себе смерть, как кубок с ядом. Ее сердце скрывало в себе неумирающую жизнь.

Она бросила красный цветок к его ногам и сказала, как невольница, истерзанная бичами:

– Я тебя люблю!

Он знал, что это правда, но прошептал с улыбкой:

– Повтори еще.

Тысячи молний взвились вокруг нее голубыми огнями. Ее волосы взметнулись по плечам, как змеи. Бешеным жестом она сбросила золотую тунику. Ее губы стали багряными и увлажнились кровью. Она сказала опять:

– Я тебя люблю!

В звуке ее голоса ему почудился железный крик пламенных сфер, вращающихся в Вечности. Он понял тайну Ужаса и Любви. Он протянул к ней руки и сказал голосом отдающегося навсегда:

– Жизнь без разлук…

Она медленно наклонилась к нему, трепеща всем телом. Он обнял ее. И в момент Наслаждения, превосходящего всякую радость мира, как солнце превосходит своим блеском светляков, он почувствовал, что в его сердце вонзились хищные смертоносные когти.

—

На другое утро Альфреда Д** нашли мертвым в постели. В то же утро сторожа городского зверинца, обходя калитки, увидали недавно привезенную великолепную черную пантеру без признаков жизни.

<p>В маленьком домике</p>

Курьерский поезд примчался…

Мне, впрочем, нет до него никакого дела, потому что я никуда не собираюсь уезжать и останусь жить в моем маленьком домике около станции.

Домик окрашен в красный цвет. Он деревянный. Ставни резные, с зелеными травками и журавлями. Мне кажется, что ни в одном море не найдется более уютной раковины, чем та, с которой я так свято слил свое существование. Когда мне приходит в голову мысль пройтись по окрестному лесу и пострелять диких уток и вальдшнепов, то ступеньки крылечка прилипают к моим ногам и удерживают меня своей любовью. Милые ступеньки! К вам, кирпичным ступенькам, прикасались ноги женщины, которую я когда-то любил…

Самовар окутался беловатым паром. Его песенка напоминает мне тихое пение монахов, скучившихся в подземелье без огня и без солнца и воссылающих хвалу Богу за дарованную им жизнь. Мне приятно соседство этих монахов. Я тоже – монах в подземелье.

Белое кружево занавесок с голубыми ленточками закрывает меня от жизни, от железных локомотивов, от железных сердец и от железных голосов земли.

Не нужно! Не нужно! Разве вы не чувствуете, как мне сладко в моей теплой ванне, вода которой пахнет пармскими фиалками, а приготовленное рядом полотенце расшито нежными пальчиками моей прабабушки… Оставьте меня в покое! Творите жизнь без меня – творцы жизни!