– Мари… Ты так плоха. Хочешь, чтобы я сходила за кюре?

Больная покачала головой.

– Нет, не хочу кюре.

Глаза ее тоскливо потемнели под белою повязкой. А на губах ее мелькнули красные и словно радостные капли крови.

Тетка Жермена развела руками с ужасом, потряхивая сборками чепца.

– Кровь… У тебя кровь, Мари. Ты так плоха. Ты вся изрезана. Скажи нам, кто тебя изрезал. И мы пойдем в полицию. Бродяга? Старик иль молодой?

Жан подошел с стаканом.

Больная протянула губы и стала пить.

Тетка Жермена осторожно присела на краю постели.

– Скажи, Мари, ведь ты ходила вчера вечером в Бомон к Луиз Делепин?

Глаза больной блеснули.

– Да… Я вчера вечером ходила к Луиз Делепин в Бомон…

И стены домика как будто вздрогнули от ярости бушующего моря. С холодным гневом раздавались резкие и злобные удары волн…

– Распятие… Дайте распятие мне…

– Хочешь кюре? Хочешь кюре?

– Нет… Нет…

И маленькое тонкое распятие было положено возле покрытого холодным потом подбородка больной Мари.

Ее глаза еще сильнее потемнели, а губы стали вздрагивать.

– Тетка Жермена… Правда? Правда? Я умираю?

Тетка Жермена покачала головой.

– Бог знает… Скажи нам, кто тебя убил.

В камине зашипели угли и стали тухнуть. Седой туман обвил своим волнистым покоряющим объятием стекла окон.

– Скажи, Мари…

Больная начала стонать.

– Море грозит мне… Слушайте… Я скажу правду. Ведь… я умру! Я скажу правду.

И она сделала тревожное усилие, чтобы поцеловать своими бледными губами лежавшее возле лица ее распятие.

– Я скажу правду. Бог меня простит…

Она тревожно заметалась и согнулась, с подергивавшимися бледными губами… И потом тускло посмотрела на наклонившихся к ней мужа и старуху своими темными глазами.

– Я не ходила никогда в Бомон, к Луиз Делепин… У меня был любовник. Два года. Я его встретила на берегу. И я к нему ходила часто, часто… Туда, за скалы… А кто он – не знаю. Его глаза меня ласкали и пугали. Его объятия были крепки… И я его любила там, на берегу, под песни моря. Потом он стал просить меня, чтобы я уехала с ним далеко… Куда – не знаю. Далеко… Я не хотела бросить море, на берегу которого я выросла. И вот… Он крепко сжал меня в своих объятиях и начал покрывать меня ударами ножа. Потом ушел. Тогда я приползла домой…

Густой седой туман широкими изогнутыми лентами дрожал возле темневшихся окон. Он словно распростер свои могучие и длинные объятия, чтобы схватить и отнести в подарок морю жизнь, которая неслышно освобождалась из согнувшегося на постели тела женщины.

На белую повязку головы упала красноватая трепещущая тень от старой лампы…

Тум…

Торжественными, громкими ударами забилось море возле берега, словно с ликующею радостью…

Тум… Тум…

<p>Путники</p>

Поле с коричневою, высохшей травой. Вдали с ним сливается небо. Солнце светит; оно зажигает золотыми полосками поле. Среди коричневых стебельков трав лениво ползают с тоскливым, медленным жужжаньем чернокрылые мухи.

В поле лентою вьется дорога. Не отклоняясь и не останавливаясь, согнувшись под своими ношами, идут два путника. Видны только их спины.

Старик идет унылою походкой. Он знает: ему нужно идти под этими палящими лучами, сгибаясь под тяжестью ноши, – идти, пока он не придет к своей смерти. Когда он вышел на дорогу, он верил в счастье, он думал, что дойдет до солнца, и понесет его, засверкает с ним над миром. Он шел тогда, размахивая весело руками, отмеривая звонкие шаги. К солнцу! К солнцу! Каждый шаг приближает его туда – к солнцу.

Он шел, он шел… И солнце было далеко. Его лучи сжигали кожу бедного мечтающего путника все беспощаднее, все злей. Оно так было далеко, так далеко – блестящий золотой кружок на синем небе! И путник приходил в отчаянье: он бежал, истощал свои силы, он кидался на землю и бился в слезах. О, нет, все то же: поле, ноша и трудный и безрадостный путь…

И как блестит, словно смеется в своем блеске обманчивое злое солнце! Он шел, шел… Его волосы стали седыми; поредевшей волною спадали они на коричневый страждущий лоб. И уста не смеялись и не шептали больше небу волшебных слов надежды. Они стали покорными, бледными, – они сжались от близости смерти. Слова надежды разлетались, и не осталось ничего в его душе. Словно после покоса! Словно время скосило, как жнец косит траву, все мечты, все надежды души.

С ним рядом идет весело ребенок, размахивая шаловливо своими розовыми нежными ручонками.

По временам по полю раздается, звенит и блещет серебром его счастливый смех. Он думает о том, что он дойдет до солнца, возьмет его и засверкает с ним над миром. «Тогда трава не будет такой коричневой – она позеленеет», – мечтает он.

Вперед! Шаги отмеривают время, солнце жжет беспощадным и злым своим смехом, а в конце поля неизбежно ожидает то, что все люди зовут смертью.

<p>Моряки</p>

Парус направим свободно и смело к дальним краям…

Взвейся гордо, серебряный парус, и заблести… Морю суровому и неприветному радость свою возвести! Длинные волны глубокого моря с гневом летят… Белые чайки, летая над морем, громко кричат.