Освальд печально улыбается. Он наклоняет голову.

Его симфония «Когда мир спит…» кончается мучительным аккордом, в котором слышится, как разбивается труп моряка о прибрежные скалы.

<p>В комиссариате</p>

– Господин комиссар, уверяю вас, что я – честная девушка…

– Но, моя милая, все сведения, собранные мною, говорят против вас. Будьте благоразумны, не говорите глупостей! Ведь вы работали в кафе Au petit chien, qui fume?

– Работала…

– На деньги, заработанные вами, содержали вы Шарля Мюгэ?

– Да…

– Чего же вам еще? И притом Шарль Мюгэ – один из самых отчаянных в среде сутенеров. Неужели же вы будете упорствовать и утверждать, что вы – честная девушка…

На красивом лице комиссара мелькает усмешка. Эта хорошенькая непонятливая девушка, такая глупая, начинает его забавлять. Он смотрит на нее в упор своими темными глазами и стряхивает пальцем пепел своей сигары.

Но женщина не убеждается его словами, она приподнимает на него свои испуганные и наивные глаза.

– Да, я – честная девушка.

– Каким же образом?

Улыбка комиссара растягивается в веселый смех.

– Я не была зарегистрирована.

– А теперь будете зарегистрированы.

– Господин комиссар… – в голосе девушки звучит страдание, – отпустите меня.

– Невозможно.

– Отпустите меня! Когда меня зарегистрируют – я буду конченой. Вы понимаете меня: я буду конченой. Тогда у меня уже не будет надежды на спасение. Теперь же я мечтаю о новой жизни: я думаю, что мне удастся вырваться из лап Мюгэ. Если бы вы знали, что за человек этот Мюгэ! О, он не так легко отпустит из своих рук добычу… Ведь с ним нужно бороться, бороться! Он меня мучает… Я его не люблю… Я должна делать все, что он приказывает мне. Иначе он меня убьет. И я мечтала, я мечтала… Отпустите меня!

– Дитя мое, вы требуете невозможного…

Лицо девушки сильно бледнеет.

– Но я себя убью… убью…

Она почти выкрикивает эту фразу с каким-то хриплым стоном. Взгляд комиссара становится усталым: он столько слышал криков, и эти крики – бесполезны.

– Сядьте там, на скамье, – говорит он спокойно, – и подождите, пока не явятся, чтобы отвести вас в Сен-Лазар.

И девушка, пошатываясь, отходит в сторону и садится на длинной скамье. Голова ее низко опущена и брови сдвинуты, в ее мозгу идет тяжелая упорная работа.

И это слово становится для нее близким, таким ужасно близким – Сен-Лазар… Широкие ворота распахнутся перед ее беспомощной фигурой и поглотят ее. Распутницы, воровки и женщины-убийцы – все там.

Сен-Лазар! Сен-Лазар! Он близок теперь, близок… Она уже чувствует мучительное, смрадное дыхание его вблизи себя. Чудовище…

Клеймо будет положено. Она уже чувствует, как это едкое клеймо жжет ей лоб так больно, что эта боль отзывается и в ее сердце. Это бедное, глупое сердце – зачем же оно бьется с такой болью? Ведь страдает она или нет – никому нет до этого дела. Страдает она или нет, ведь все равно ее поволокут в тюрьму.

Ее глаза приподнимаются, и взгляд становится свинцовым и тяжелым. И морщинки печали и скорби словно спадают с ее бледного лица.

– Подними голову, – бормочет она тихо, – и смотри всем в глаза!

На губах ее – вызов.

Дверь отворяется, и появляется усатое лицо городового.

– Лора Ришар! – Она встает.

– До свиданья, господин комиссар.

Ее голос звучит так бесстыдно и резко, что комиссар невольно вздрагивает и с удивлением смотрит на нее.

<p>На морском берегу</p>

Тум…

Волны с белою пеной лениво пробирались в густом тумане к берегу и ударялись с силой…

Тум…

Берег низкий, заваленный кучами серых круглых камней.

И когда волны уходили вереницами от берега в бушующую даль, то было слышно, как смеялись камни. Они смеялись тихо и раскатисто, словно им было весело, словно холодная вода пощекотала их…

Туман, густой туман… Холодная, однообразная, тяжелая пелена серого тумана… Как будто море поднималось к небу, как будто небо опускалось к морю.

И с берега светился тусклою звездой огонь из окон домика Жана Лакура. Казалось, этот мутный красный и словно плачущий огонь хотел пробиться сквозь туман, а потом весело расплыться своим дрожащим светом в море.

Тетка Жермена, медленно и осторожно, своими длинными худыми пальцами раскладывала скучный и надоевший ей пасьянс на маленьком столе.

Жан Лакур прислонился к окну.

– Какой туман… – прошептал он тихо.

Лампа горела сиротливо под красным старым абажуром с бумажною сиреневою веткой. В камине тлелись угли.

Тум…

И было тихо. А потом снова резкие удары с какой-то злобной радостью забились возле берега…

Тум… Тум…

Тетка Жермена подняла свое лицо, казавшееся узкою полоской воска среди широких сборок ее белого чепца.

– Спит она?

У Жана было смуглое и крепкое лицо, обвеянное морским ветром, обмытое соленою морской волной.

– Не знаю… Посмотрю.

Тяжелою походкой он подошел к белевшему пологу.

– Мари, ты спишь?

– Нет…

На постели под одеялами лежала какая-то согнувшаяся, скомканная масса. На голубой подушке выделялась своими белыми бинтами голова с развившеюся длинной черной прядью.

Голова заметалась тревожно.

– Пить… Пить…

Жан торопливо отошел к столу, чтобы приготовить сахарную воду.

Тетка Жермена одним жестом смешала карты и подошла к постели.