– Как светлая, нарядная, порхающая бабочка, затрепетало это теплое воспоминание в моей груди. Я ведь давно не плакал, и вот теперь я чувствую – мои ресницы потеплели от чистых слез… С этим воспоминанием, которое так ласково согрело мою душу, – я снова вернусь в жизнь, и я потребую, возьму назад все то, что у меня украли люди.

Он стоял долго. Стоял всю ночь… Не плакал. И он глядел спокойным затуманившимся взглядом на низко опустившееся небо с разорванными грязными и медленно ползущими рядами туч.

Он думал: «Пусть темнеет небо… Пусть надвигаются суровые и угрожающие тучи… Пусть плачет ночь! Как ни сгущается этот холодный враждебный мрак – за тучами таится солнце…»

И когда утро наступило, туманное, с поднявшимся и посветлевшим небом, то он пошел спокойными шагами…

И когда люди, встречавшиеся ему, недоверчиво глядели на него, то он не отвечал им гневом и презрением, – но в его взгляде отражалась немая и глубокая печаль…

<p>Под черной аркадой</p>

В узком и темном переулке около порта ютился старый дом. Несколько окон по фасаду были всегда закрыты решетчатыми ставнями. Поросшая местами темно-зеленым мохом черепитчатая крыша сурово и печально придавливала дом, словно стараясь скрыть его, прижать к земле.

Было темно и поздно.

– Пойдем туда! – сказал высокий молодой блондин, закладывая руки в карманы панталон и любопытными веселыми глазами оглядывая запертые ставни.

– Куда? – Его товарищ с кудрявою бородкой слегка поморщился, лениво замедляя шаг.

– В это убежище «Под черной аркадой». Выпьем вина. Увидишь там Луизу.

На них пахнуло сыростью и спертым воздухом из узкого глухого коридора.

– Тут дьявольская лестница, – шептал блондин. – Того и гляди, что свернешь себе шею. Ну, осторожнее. Уж эта глупая Ради не позаботится об освещении.

– Ты часто тут бываешь?

– Приходится.

Вверху горела керосиновая лампа, и свет ее лениво, каким-то желтым тусклым расплывшимся пятном падал на пол.

В глубине, за стеной, раздавались веселые звуки рояля и женских смех, стихавший на высокой ноте. И всякий раз эта высокая серебряная нота словно впивалась в сердце.

А вокруг было тихо. Вся жизнь, с ее тревогами, с ее борьбой, с ее гигантскими усилиями и с ее поражениями, как будто оставалась там, далеко… А тут, в этом доме «Под черной аркадой», жизни не было и смерти не было. Замирала тут всякая мысль, погибало тут всякое чувство… Что-то вакхическое, знойное рыдало и смеялось в мелодии рояля.

Дверь отворилась, и показалось бледное лицо старухи в черном платье.

– А, бабушка Ради, – сказал блондин, снимая шляпу. – Хотелось бы пройти, не заходя в салон, к Луизе.

– К Луизе? – У старухи был звучный голос, который безо всякого усилия скользил с ее иссохших губ. – Идите через эту дверь. Там, в коридоре… Вы знаете ведь, Жан?

Низкая дверь, завешенная полосатою портьерой, поблекшей и с истертым краем, словно его стирали, уничтожали и разрывали руки, касавшееся к нему долго, долго…

Луиза, в пестром шелковом капоте с открытым воротом, курила сигарету, свернувшись на конце дивана. Она не повернула головы, словно ей было безразлично – кто ни войдет к ней. Ее изящное и бледное лицо дышало скукой, отвращением ко всему, какой-то брезгливой гордостью.

После целого дня, проведенного в сне, в тяжелом сне после бессонной ночи, – этот вечер, огни, звуки музыки, песни казались ей каким-то продолжением ее дневного сна. Все спутывалось в голове – действительность и грезы.

Когда действительность бывала слишком грубой, она с недоумением смотрела на нее. Ей вспоминалось тогда то, что было умершим, – ее исчезнувшее прошлое. Оно было иным, чем эта грубая и словно падающая все ниже действительность вокруг нее. С недоумением она тогда приподнимала руки и прижимала их к вискам, повторяя с каким-то безумием, разрывающим сердце: «Не думать! Не думать!»

В углу, на маленьком столе горела лампа с бледным абажуром. Луиза медленно поворотила голову, когда Жан, наклонившись, сказал:

– Ты нас должна развлечь немного – мы скучаем.

– А, это вы! – И в ее голосе скользнула усталая холодная тоска. Ей показалось в это самое мгновение, что кто-то хочет оковать ее тяжелыми цепями, и защищаться невозможно.

– Развлечь? – Она привстала на своем диване, и ее волосы курчавились и отливали золотом около белой шеи.

– Развлечь? Вина хотите? А если вы хотите, я развлеку вас по-другому: я вам сыграю на моей старой скрипке песню.

Ее глаза блестели светлыми кругами под темной линией бровей. Зубы ее слегка блестели под губами, а губы были бледными, как будто солнечный горячий свет не целовал их никогда своим теплом и лаской.

Скрипка мягко поет, и серебристая мелодия слетает со струн. И в комнате повеяло чем-то спокойным, чистым, детским. Потом неровною, тревожною волною полились другие звуки, в которых что-то обрывалось, стонало, рвалось куда-то на простор и затихало. А потом зазвучали звенящие ноты отчаянья – они срывались с визгом и перешли в простые грустные безжизненные звуки.